Север

Когда я открыл глаза, снег уже был красным.

Тяжелый, маслянистый запах горящего соснового смолья забивался в ноздри, царапая гортань при каждом вдохе, а правую щеку неприятно жгло от прикосновения к ледяной корке, пропитанной чем-то липким, отдающим медью и золой. Я попытался просто повернуть голову, чтобы оглядеться, и шея тут же отозвалась тупой, дергающей болью, словно по ней совсем недавно вскользь прошлись тяжелым древком. Чужие, непривычные мышцы казались деревянными, плечи оттягивала незнакомая тяжесть промокшей кожаной куртки, а в голове стоял мутный, пульсирующий гул, в котором мои собственные мысли тонули, смешиваясь с обрывками чужой памяти — запахом свежей стружки, скрипом тетивы, холодом ветра на лесных тропах.

Времени разбираться, как я оказался под этим покосившимся бревном и почему мои руки внезапно стали шире, покрылись старыми мозолями и въевшейся грязью, не было.

Шаги скрипели совсем рядом. Это был не беспорядочный бег паникующего человека, а тяжелая, размеренная поступь, методично сминающая промерзший наст. Я скосил глаза, едва приподняв голову из кровавого месива, стараясь даже дышать через раз, и увидел тяжелые сапоги, обитые потемневшим железом, а следом — край серого шерстяного плаща, заляпанного черной копотью. Человек с коротким, расширяющимся к острию мечом медленно обходил раскиданные у колодца тела, методично втыкая сталь в спины тех, кто еще пытался ползти по грязи или просто тихо скулил, зажимая раны.

Он выдернул клинок из шеи старика-водоноса, стряхнул кровь резким движением кисти и повернулся в мою сторону.

Я не успел подумать, не успел испугаться или выстроить в голове хоть какой-то план, потому что тело сработало само по себе, опережая вязкий, неповоротливый разум. Пальцы левой руки нащупали в истоптанном снегу гладкое, отполированное дерево лука, лежащего в полуметре от моего лица, привычно перехватили влажную от тающего снега рукоять, и я рывком перекатился на спину. Правая рука в этот же момент сама метнулась к бедру, выхватывая стрелу из наполовину смятого колчана. Мышцы спины и плечевого пояса стянулись в единый тугой узел, натягивая дугу с такой дикой, вбитой в подкорку силой, словно делали это тысячи раз на дню. Я не целился осознанно — чужие глаза сами поймали зазор между кожаным воротником и краем шлема, и пальцы разжались ровно в тот момент, когда имперец с коротким выдохом занес над моей грудью свой окровавленный клинок.

Тетива сухо и больно щелкнула по запястью, оставив саднящий след. Стрела с мокрым хрустом вошла человеку под челюсть, глубоко пробивая гортань и уходя куда-то в основание черепа. Легионер поперхнулся, выронил меч и рухнул на колени, судорожно хватаясь за торчащее древко онемевшими пальцами, из-под которых толчками забила темная густая кровь. Он завалился набок, хрипя и суча ногами по снегу, а я смотрел на него снизу вверх, задыхаясь от подкатывающей к горлу кислой желчи и дикого, парализующего ужаса. В своей прошлой, оставшейся где-то далеко жизни я никогда никого не убивал, а эти новые чужие руки только что оборвали чужую жизнь с пугающей, почти механической точностью.

Желудок скрутило, я перевернулся на четвереньки, судорожно глотая дымный воздух, когда чья-то огромная рука в задубевшей кожаной рукавице мертвой хваткой вцепилась в мой воротник и одним рывком вздернула меня на ноги, едва не вырвав ткань.

— Вставай, — голос прозвучал прямо над ухом, хриплый, сорванный от крика и дыма.

Это был Торгрим. Его широкое, изрезанное старыми шрамами лицо, перемазанное сажей и чужой кровью, казалось высеченным из серого пористого камня, а дыхание вырывалось изо рта частыми, густыми белыми облаками. Он даже не смотрел на меня, его глубоко посаженные глаза уже шарили по сторонам, оценивая проваливающиеся горящие крыши Хьёрнхейма, мечущиеся в дыму тени и направление ветра. У его ног, выронив короткое копье, оседал еще один имперский солдат — с разрубленной ключицей, из которой торчали белые осколки кости.

— Я... — начал я, чувствуя, как пересохший язык намертво прилипает к нёбу, а колени дрожат так, что я едва стою.

— Рот закрой и дыши носом, если тошнит, — бросил Торгрим, тяжело перехватывая свой топор с длинной рукоятью, лезвие которого было сплошь покрыто красной коркой. — Ноги держат? Вот и переставляй их. Быстро. Нам нужно к дому вождя, пока эти ублюдки не обложили его хворостом и не сожгли вместе со всеми, кто там заперся.

Он не стал ждать ответа, просто развернулся и рванул вперед, пригибаясь под густыми клубами дыма, стелющимися над землей. Я стиснул зубы до скрипа, подобрал лук и бросился за ним, потому что оставаться одному на этой бойне означало сдохнуть в ближайшие десять секунд.

Путь через селение казался бесконечным, вязким погружением в кошмар, где реальность распадалась на оглушительные звуки и тошнотворные запахи. Горели амбары и жилые дома, сырое дерево шипело, трескалось и выплевывало фонтаны искр в низкое, черное от копоти небо. Жар от пожаров бил в лицо, заставляя щуриться, а под ногами хлюпала чудовищная смесь из растаявшего снега, грязи и внутренностей.

Я видел женщину в разорванном платье, которая молча ползла по грязи к перевернутой телеге, прижимая обе руки к распоротому животу, из которого вываливались сизые узлы кишок. Видел, как чьи-то тяжелые кованые сапоги с разбегу втаптывают в кровавую жижу рассыпанную по снегу рожь вперемешку с выбитыми зубами и щепками. Мимо нас, прямо сквозь огонь, с воем пронесся наш соседский мальчишка, слепой от крови, заливающей глаза из разрубленного лба, и тут же рухнул лицом в снег, сбитый с ног тяжелым ударом копья в спину. Имперец, бросивший копье, шагнул было к нему, чтобы выдернуть оружие, но Торгрим, не сбавляя шага, снес ему половину лица боковым ударом топора, даже не обернувшись посмотреть, как тело падает на землю.

Я хотел закричать, хотел остановиться, чтобы отдышаться, но это новое жилистое тело упрямо следовало за широкой спиной северянина, инстинктивно экономя дыхание, перепрыгивая через трупы и пригибаясь под летящими горящими стропилами.

Дым немного рассеялся, когда мы выскочили к площади перед длинным домом. Двери были изрублены, на крыльце лежали тела наших дружинников, а площадь перед входом простреливалась насквозь. Я заметил их первым — зрение в этом теле было пугающе острым. Трое в серых накидках вскидывали тяжелые арбалеты, укрывшись за опрокинутой телегой с дровами на противоположном конце двора.

— Налево, Торгрим! За кузницу! — крикнул я, и мой голос сорвался на жалкий, сипящий клекот, больше похожий на кашель.

В этот момент из-за угла сарая выскочил наш молодой парень, кажется, сын кузнеца, с небольшим окровавленным топориком в руке. Он увидел нас, широко распахнул глаза и открыл рот, чтобы что-то крикнуть, предупредить о засаде, но не успел.

Сразу три арбалетных болта ударили в него с такой чудовищной силой, что парня буквально оторвало от земли и отбросило на частокол. Одно из стальных жал пробило ему горло насквозь, пригвоздив к деревянному колу. Он дернулся несколько раз, булькая и заливая дерево потоком крови, его пальцы разжались, выронив топорик, и тело тяжело повисло на древке стрелы.

Торгрим грязно выругался сквозь зубы, рванул меня за плечо, увлекая в слепую зону за стеной горящей кузницы, ровно за секунду до того, как следующий болт со звоном впился в бревно там, где только что была моя голова.

— За мной, не отставай, — выдохнул он, стирая кровь с глаз тыльной стороной ладони. — Идем на прорыв через боковую дверь. Если споткнешься — я тебя поднимать не буду.

Мы бросились к боковой стене дома вождя, скользя по обледенелым, залитым кровью ступеням, и Торгрим с разбегу выбил плечом тяжелую, наполовину сорванную с петель дубовую дверь, вваливаясь внутрь. Я шагнул следом, чувствуя, как за спиной в косяк со стуком вонзается очередная стрела. Дверь захлопнулась, отсекая нас от ревущей площади, и мы оказались в густом, звенящем железом полумраке.

Внутри было темно, невыносимо тесно и удушающе жарко от перевернутого центрального очага. Горящие угли широким веером рассыпались по утрамбованной земляной подушке и деревянным настилам, жадно подпаливая брошенные в спешке медвежьи шкуры и перевернутые резные скамьи. В спертом, густом воздухе, где намертво смешались запахи паленого волоса, человеческого пота, мокрой шерсти и горячей выпущенной крови, стоял непрерывный влажный хруст и глухой лязг железа.

Здесь не было никакого пространства для замаха или красивого удара, не было строя и тактики. Люди просто сцепились в душном полумраке, тяжело и сипло дыша, спотыкаясь о скорчившихся на полу раненых и скользя сапогами по доскам, которые превратились в сплошной, тошнотворно липкий кровавый каток.

Я едва успел увернуться от чужого локтя, когда прямо на меня вывалился тяжелый имперский пехотинец, пытающийся выдавить глаза одному из наших дружинников. Я не стал натягивать лук — в такой тесноте дуга просто застряла бы между чужими спинами. Тело снова сделало все само: правая рука с силой вогнала зажатую стрелу прямо в неприкрытую шею легионера, как короткий кол, ломая хрящи. Кровь брызнула мне на лицо горячим, солоноватым фонтаном, заливая глаза, имперец обмяк, наваливаясь на меня всей своей мертвой тяжестью, и я с трудом спихнул его в сторону, судорожно вытирая лицо мокрым рукавом.

Рядом Торгрим работал коротким тяжелым топором, используя не столько лезвие, сколько свой чудовищный вес и инерцию. Он впечатал щит в лицо одному солдату, сминая нос и челюсть с мерзким хрустом, тут же с разворота обрушил обух на ключицу второго, втаптывая его в горящие угли, и с силой протолкнул меня плечом дальше, вглубь дымного зала, к резным опорным столбам. На несколько мучительных секунд в доме повисла тяжелая, звенящая пауза, прерываемая только кашлем, треском разгорающегося потолка и стонами тех, кто уже не мог подняться.

Вождь сидел у дальней стены, тяжело привалившись спиной к основанию столба, наполовину скрытый в тени.

Его длинная кольчуга на правом боку была разорвана, сплющенные железные кольца вмяты глубоко в плоть, и под ними темнело огромное, влажно пульсирующее месиво. Из этой страшной, неровной раны с каждым коротким, свистящим выдохом толчками выходила жизнь, пропитывая шерстяную тунику и скапливаясь густой темной лужей на растрескавшихся досках. Лицо вождя посерело, страшно заострилось, превратившись в жуткую неподвижную маску из воска и налипшей сажи, а глаза глубоко ввалились, помутнев от потери крови.

Я упал перед ним на колени прямо в эту лужу, чувствуя, как влага моментально пропитывает ткань штанов. Внутри меня все стянулось в тугой, болезненный узел, горло перехватило спазмом. Это был не мой отец, мой разум никогда в жизни не знал этого изрубленного, седого человека, но тело Эйнара отреагировало жестоко и мгновенно. Глаза обожгло внезапными, неконтролируемыми слезами, а руки мелко и жалко затряслись, когда я инстинктивно потянулся к его ране, пытаясь то ли зажать ее, то ли просто прикоснуться.

— Не трогай, — выдохнул вождь. Голос у него был слабый, булькающий, с каждым словом на губах пузырилась розовая пена. Он с огромным трудом сфокусировал на мне свой мутный, плывущий взгляд, а затем перевел его на нависшего над нами гиганта. — Уводи его.

Торгрим рухнул на одно колено по другую сторону от вождя, тяжело опираясь на залитую кровью рукоять топора. В голосе старого воина, всегда звучавшем грубо и властно, сейчас не было ни уверенности, ни силы — только глухое, загнанное в угол отчаяние, которое он тщетно пытался спрятать за суетой.

— Мы заберем тебя, старик, — хрипло сказал Торгрим, озираясь на проседающие, охваченные огнем потолочные балки. — Сейчас вышибем заднюю стену, сколотим волокуши из скамей, прорвемся через северные ворота к реке...

— Ты старый дурак, Торгрим, если думаешь, что я переживу эту ночь, — вождь слабо закашлялся, выплевывая на сивую бороду темные, почти черные сгустки. Грудь его содрогнулась от болезненного спазма. — Я уже наполовину в земле. Не дай им сломать мальчишку. Слышишь меня? Вытащи его отсюда.

Торгрим замолчал. Он смотрел на умирающего несколько долгих, тяжелых секунд, слушая, как снаружи ревет пламя и кричат люди, а потом медленно, стиснув челюсти так, что на скулах вздулись желваки, кивнул.

— Сделаю. Вытащу.

Вождь снова с трудом повернул голову ко мне. Его тяжелая, пугающе холодная рука оторвалась от пола и легла мне на шею, с силой притягивая ближе к своему лицу. От него пахло потом, ржавым железом и тем сладковатым, приторным душком пролитой крови, который я теперь, кажется, не забуду никогда.

— Тебе теперь только одно осталось, Эйнар, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с мучительным, скрежещущим усилием, словно он выталкивал их из разорванных легких вместе с воздухом. — Жить. Забирай.

Он разжал пальцы левой руки. На его грязной, исполосованной старыми шрамами ладони лежал тяжелый костяной амулет с грубо вырезанной оскаленной волчьей мордой и короткий, широкий охотничий нож в потертых кожаных ножнах. Я молча, глотая подкатывающий к горлу ком, забрал их. Резная кость неприятно морозила влажную, трясущуюся ладонь.

— Уходим, — Торгрим железной хваткой вцепился мне в плечо и рывком поставил на ноги, едва не вывихнув сустав. — Ему уже не помочь. Идем, пока крыша не рухнула нам на головы.

Мы пробились наружу через проваленную заднюю стену, разбрасывая ногами тлеющие доски, уходя от ревущего пламени, которое уже с жадным гулом пожирало сухие несущие балки. Морозный ночной воздух ударил в лицо, выбивая из легких остатки угарного газа, но принес лишь новые запахи бойни.

Во дворе, освещенном неровным, дергающимся багровым заревом пожара, я увидел то, от чего внутри все окончательно заледенело, выморозив даже страх и тошноту.

Среди суетящихся легионеров, методично срывающих тяжелые двери с амбаров, стоял высокий, широкоплечий человек в знакомом плаще из густых волчьих шкур. Он не сражался и ни от кого не прятался. Он спокойно, по-хозяйски указывал имперскому десятнику острием своего меча на неприметный погреб под сгоревшим навесом, где хранились наши главные зимние запасы вяленого мяса и посевного зерна, а затем отступил в сторону, пропуская солдат с факелами.

Торгрим издал звук. Это не было криком ярости или проклятием — скорее влажный, клокочущий хрип зверя, которому только что наживую перебили хребет. Он даже не стал тратить время на то, чтобы выругаться. Торгрим просто шагнул вперед, молча отвел назад руку с топором и метнул его с такой страшной, нечеловеческой силой, что тяжелое лезвие с влажным чавканьем вошло предателю точно между лопаток, разрубая позвоночник и отбрасывая его лицом в грязный снег. Гигант тут же подхватил с земли чье-то брошенное длинное копье и с силой толкнул меня в спину, увлекая в спасительную темноту узкого проулка между горящими клетями, пока имперцы не успели понять, откуда прилетел удар.

Мы бежали к лесу, пока легкие не начали гореть огнем, а ноги не отказались повиноваться, слепо спотыкаясь о скрытые под снегом корни. Мы добрались до пролома в высоком частоколе у самой кромки леса, где тени от обледенелых старых елей сливались в сплошную непроглядную черноту. Там, в спасительном мраке, плотно прижавшись друг к другу, стояли несколько десятков выживших — перепачканные сажей, изрубленные, дрожащие от шока, лютого холода и боли люди, потерявшие в эту ночь все.

— Волксон с нами, — хрипло, сорванным голосом выдохнул кто-то из темноты, заметив меня. — Сын вождя жив.

Толпа неохотно расступилась, пропуская нас. Вперед вышла Руна. У нее была глубоко рассечена левая бровь, кровь залила половину лица и запеклась на скуле темной жесткой коркой, стягивая кожу, а в побелевших от напряжения пальцах она намертво сжимала узкий зазубренный нож для разделки туш. Она посмотрела на меня, потом перевела долгий взгляд на Торгрима, и в ее темных глазах не было ни истерики, ни слез, ни облегчения от того, что мы выбрались. Только холодный, расчетливый фокус.

— Нам нужно уходить глубоко в лес. Прямо сейчас, — ее голос звучал ровно, тускло и настолько обыденно, что от этой практичной интонации становилось только страшнее. Она кивнула в сторону черной чащи. — Они пойдут за нами по следу, как только закончат с домами.

— Империя не лезет в северную чащу ночью, — тяжело проворчал Торгрим, опираясь на древко копья и пытаясь унять сбившееся дыхание. — Они боятся леса больше, чем нас. Будут сидеть у костров до рассвета.

— Империя — нет, — Руна медленно вытерла лезвие ножа о край своего разодранного суконного плаща, глядя прямо в глаза старому воину. — А те, кто привел их сюда за руку — полезут. Они знали, где стоят наши ночные дозоры. Они знали, как в темноте обойти волчьи ямы на южной тропе. Они знали всё.

Я стоял по колено в липком снегу, намертво сжимая в окоченевшей руке костяной амулет с волком, и смотрел сквозь пролом в частоколе на догорающий, ревущий пламенем Хьёрнхейм. Дым разъедал глаза до рези, ледяной ветер со стороны фьорда швырял в лицо жесткую колючую крупу, а в гудящей голове наконец-то начала выстраиваться ясная, беспощадная в своей простоте картина.

Это не было случайным набегом или слепой удачей легиона. Это не была обычная военная кампания, где враг долго ищет слабые места на границе. Кто-то взял имперскую сталь за руку и аккуратно, шаг за шагом провел ее по нашим тайным тропам Нордмара, услужливо открывая двери прямо в наш дом.

Враг точно знал, куда идти. И кто-то из своих уже продал Север.