Северная Вахта

Пролог.

Комната была затянута сизым табачным дымом. Павел закурил очередную сигарету, сделал глубокую затяжку и подавился — предательский хрип астмы сжал горло. Он откашлялся и снова затянулся. На мониторе зациклено играло видео: запись с канала «СТАЛЬНОЙ ЛИС».

Три резких удара в дверь. Павел не вздрогнул. Медленно нажал на паузу.

— Открывай, Павел! Знаем, что дома! — хриплый голос за дверью.

Павел потушил сигарету, не спеша подошёл. На пороге стояли двое. Старший в дорогом костюме ухмыльнулся:

— Ну что, герой, подумал над нашим предложением? — Он вошел без приглашения, окинул взглядом снаряжение на стене. —Игрушками играешься?

Павел прислонился к косяку. — Хочешь проверить, насколько они игрушечные? —кивнул на бронежилет. Ухмылка сползла с лица гостя. Молодой за его спиной напрягся.

— Шутишь? — старший сделал шаг вперед. — Сам виноват. Лез не в свое дело.

Павел усмехнулся. — Ваше дело? Думал, страна свободная. Долг верну. Но на своих условиях.

— Условия диктуем мы! — рыкнул молодой.

Старший опасливо посмотрел на младшего, потом изучающе на Павла. — Какие условия, воин?

Павел швырнул на стол распечатку с Авито. — Год там — и мы в расчете. Не нравится — валите. Но потом сами приползёте на коленях.

Старший прочел, хмыкнул: — Ямал? Сдуреешь там.

— Мое дело. Да или нет? — Павел взялся за рукоять тактического ножа на поясе. — Решайте быстрее, времени нет.

Старший медленно кивнул: — Ладно. Год. Ни дня больше. Завтра билет на вокзале. Не подведи.

Когда они ушли, Павел закрыл дверь. Руки не дрожали. Он провел ладонью по холодным бронеплитам. Сделал глубокий вдох и снова закашлялся.

— Ну что, сыграем, — тихо сказал он сам себе.

Его взгляд упал на распечатку. «Военный егерь. Вахта на год. Ямал».

Он должен был исчезнуть. Чтобы вернуться другим человеком.

Глава 1: Долгий путь

Васюганские болота за окном поезда сменились бескрайней, плоской как стол тундрой.

Пейзаж за окном был таким же пустынным, как и будущее Павла. На коленях он начищал ботинки, доводя до блеска, как учил Марк Ворон в одном из своих роликов.

Его встретил на разбитой грунтовке у станции на УАЗе «Хантер» такой же разбитый мужик с лицом, выгоревшим от ветра и чего-то еще.

— Поехали, тактик, — хрипло бросил он, окидывая Павла с ног до головы насмешливым, усталым взглядом. Его взгляд на секунду задержался на настоящем бронежилете Павла. В глазах мелькнуло нечто — не насмешка, а скорее нечто похожее на брезгливость или даже жалость. — Экипировка — что надо. Только тут не клуб, тут тебе придется пахнуть, а не позировать.

В салоне пахло бензином, старым кожзамом и чем-то кислым. Дорога тряслась и молчала.

— Далеко ехать? — первым нарушил тишину Павел. — До заставы? Часа три. Если не увязнем, — бросил в ответ мужик, не отрывая глаз от дороги. — А до людей — далековато.

До ближайшего поселка — Сыраськар — триста верст. До Губкинского все пятьсот. Так что если что — рассчитывай только на себя.

Мужик, представившийся дядей Мишей, наконец разбил тишину: — В доме ствол есть, Калаш 74-ый. Патронов — ящик. На всякий случай. Зверь тут... бывает разной породы.

Кстати, стрелять-то хоть умеешь? Или только формой щеголять? — Дядя Миша бросил колкий взгляд на бронежилет Павла.

Павел встретил его взгляд без улыбки. — Второй разряд по практической стрельбе. Три года сборов от военкомата. На последних сборах из Макарова с двадцати пяти метров все пули в «девятку» положил. — Он говорил ровно, без хвастовства, констатируя факт. — Так что с стрельбой проблем не будет.

В голосе Павла прозвучала сталь, и дядя Миша заметно это отметил. Его насмешливое выражение лица сменилось на более уважительное, деловое. — Ну, смотри... Тут бумажки не примут. Здесь если стрелять — то на поражение. Понимаешь разницу? По спортивной «девятке» никто проверять не придет. Медведь, который пошел на человека, — это уже не зверь. Это проблема. И решать ее нужно соответственно.

— Я в курсе, — сухо ответил Павел. — На сборах было не только БП. Он посмотрел в окно на проплывающую мимо угрюмую тайгу. Была и «горная» подготовка. И ночные выходы. И даже лекция по психологии выживания. Так что вашу «проблему» я решу, если придется.

Он умолчал, что все это было в тепличных, условных условиях Красноярского края, а не в гиблом месте на краю земли. Но эту мысль он оставил при себе.

Дядя Миша удовлетворенно хмыкнул. — Ладно. Гляжу, ты не совсем обмяк. Тогда вот тебе первая настоящая задача — проверь тот Калаш. Разбери, почисти, смажь.

Можешь свои финтифлюшки поставить, прицел там... или что вы обычно ставите. Патронов не жалей. Ствол должен знать твои руки. Понял?

— Понял, — кивнул Павел. В его голове уже прокручивались знакомые до автоматизма действия: неполная разборка, осмотр канала ствола, чистка...

— Медведи тут есть? — уточнил Павел, продолжая об опасности в лесу. — И медведи,

— хмыкнул дядя Миша. — И не только. Бывало, рыбаки рассказывали — такое видели в тумане, что и не описать. Места тут древние, забытые.

— И что, правда про леших и старообрядцев? — попытался шутить Павел.

Дядя Миша резко повернулся к нему, и в его глазах не осталось и следа от насмешки:

— Тут, парень, не до шуток. Места эти старожилые, не любят чужаков. Особенно тех, кто смеется над тем, чего не понимает.

Помолчав, он продолжил уже более спокойным тоном: — И машина у тебя под боком будет — «Патриот». Конь старый, но железный, на ходу. В салоне держатели под ствол поставили — для проверки территории, чтоб под рукой был. Да и рация автомобильная есть — связь получше будет. Проверяй мотор и масло, я посмотрю на тебя, когда ты в лесу застрянешь ночью. Бензина канистры в сарае.

— А как с продуктами? Магазины хоть где-то рядом есть? — Раз в месяц вертолет завоз делает — тушенка, крупы, консервы. Бензин и масло будем подвозить вместе с продуктами — раз в месяц. В меру, чтоб бездумно не гонял. В прошлый раз даже шоколадку привезли, — усмехнулся дядя Миша. — Холодильник тебе на что? На улице зимой и так морозильник.

— Связь с соседом, Васей, — раз в неделю, по пятницам. Маякнуть, что живой.

Больше не дергать. И, парень... — он повернулся, и его лицо стало серьезным. — Никогда по ночам, слышишь, никогда по лесу без нужды не шляйся. В 10 часов заходи в дом и до 7-и утра не выходи. Места тут... Страшные. Камеры смотри, они тебе всё покажут.

Глава 2: Дом у края мира

Дом оказался не из метафор про уют. Это был старый сруб, вросший в землю, с одним заиндевевшим окном. Его асимметрично, словно прыщ, венчали новенькие солнечные батареи. Рядом с ним, как преданный пес, стоял тот самый УАЗ «Патриот».

— Ну, прибыли, — выключил двигатель дядя Миша. — Теперь твой дом на год. Не бойся, не развалится. Предыдущий егерь два года прожил. — А где он сейчас? — поинтересовался Павел. — Уехал... — уклончиво ответил мужчина. — Говорил, что к семье тянет. Ну, я поехал. Удачи, тактик. Помни про правила.

Когда УАЗ дяди Миши скрылся за поворотом, Павел обернулся к своему новому жилищу. Тишина навалилась на него физически, заставляя говорить вслух просто чтобы разорвать эту давящую пустоту.

— Ну что ж... Приехали.

Он открыл водительскую дверь «Патриота», опустился на протертое сиденье. Рука сама потянулась к массивному металлическому держателю для автомата на центральной консоли.

— Держатель... Удобно, — пробормотал он, представляя, как автомат будет надежно закреплен во время объездов.

Внутри дома пахло пылью, деревом и холодом. Павел медленно обвел взглядом свое царство. Взгляд скользнул по продавленному матрасу, древнему телевизору, деревянному столу и новой будто только принесенной с большой земли Рацией Baofeng UV-5R которую в народе называют "Пятерка" Но взгляд Павла остановился на новом ноутбуке.

— Хоть что-то современное...

Первым делом Павел принялся за автомат. Он висел на стене — чистый, смазанный, смертельно серьезный АК-74. На ствольной коробке была аккуратно привинчена планка Пикатинни — видно, что предыдущий хозяин тоже был не промах. Рядом, на том же гвозде, он повесил разгрузочный жилет, чтобы всё было под рукой. Павел положил автомат на стол и принялся за дело. Он снял старый пластиковый приклад,открутив его от ствольной коробки. Достал из рюкзака современный телескопический приклад с регулируемой щекой, который он привез с собой. Аккуратно установил его, проверил жесткость фиксации в каждом из пяти положений. Теперь длина автомата идеально подходила под его рост и экипировку.

Затем поменял старый, протертый ремень и заменил его на свой, тактический, с быстросъемными карабинами.

После открыл тщательно упакованный комплект. Достал компактный коллиматорный прицел — главную гордость Павла, купленную за три месячных зарплаты. Аккуратно прикрутил его на планку,проверил жесткость посадки. Слева, на боковую планку, установил тактический фонарь с дальнобойным лучом. Каждый девайс он сажал на свое место с щелчком, проверяя надежность крепления.

Всё было выверено до миллиметра, как учил Марк Ворон на своем YouTube-канале:

«Снаряжение должно работать на тебя, а не ты на него». Теперь это был уже не просто «Калаш 74-ый», а его личное оружие, готовое к работе днем и ночью. Только после этого он проверил затвор. Движения были выверенными, автоматическими —как учили на тех самых сборах.

Позже, уже ближе к ночи, он выполнил указание дяди Миши. Разобрал автомат на столе при свете своего же тактического фонаря. Почистил, несмотря на то, что он и так сиял. Проверил работу всех механизмов. Собрал с характерными щелчками. Зарядил магазин и поставил на предохранитель. Теперь он был спокоен за свой основной инструмент. Он включил ноутбук. Запустил программу для камер. На экране возникли шесть картинок с разных ракурсов. Лес. Пустота. Тишина. Он был под колпаком. И он был абсолютно один. Первая ночь оглушила его не тишиной, а звуками. Скрип деревьев, шорохи, непонятные щелчки. Он не спал, сидя у ноутбука, вглядываясь в экраны ночного видения.

Одна из камер, смотрящая на дальнюю опушку, на секунду поймала какую-то тень. Павел напрягся, поднес лицо к экрану. Ничего.

— Птица... Должно быть, птица, — прошептал он, потирая уставшие глаза.

Снаружи завывал ветер. Резкие порывы били в стену дома, заставляя вздрагивать и скрипеть старую древесину. Было слышно скрипы подвески старого УАЗа. Где-то на улице с треском хлопнула незапертая дверь сарая. Павел вздгнул и непроизвольно потянулся к автомату. Сердце бешено заколотилось. Он заставил себя сделать глубокий вдох.

Чтобы заглушить навязчивые звуки, он увеличил громкость на рации. В динамике «Пятерки» шипел эфир, прорезаемый обрывками чужих жизней: «...десятка мешков с картошкой, жду на развязке...», позже — искаженные помехами позывные какого-то дальнобойщика: «...Родной, я к утру буду...». Эти голоса из другого мира были такими далёкими и бессмысленными здесь, что лишь сильнее подчеркивали его одиночество.

— Успокойся. Это просто ветер. Всего лишь ветер.

Но где-то в глубине души он чувствовал, как тяжелый бронежилет на стене молча с ним не соглашался.

Глава 3: Первый след

Солнце едва коснулось края бескрайней тундры, когда Павел проснулся. Он не сразу понял, где находится. Несколько секунд он лежал неподвижно, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь равномерным гулом ноутбука и тихим потрескиванием пластикового корпуса рации на зарядной станции на столе.

Первое утро его вахты...

Он поднялся с кровати, почувствовав, как заныли мышцы после вчерашней дороги и нервного напряжения. Первым делом — проверка камер. На экране всё та же картина: пустынный лес, покачивающиеся от ветра ветки деревьев, УАЗ, покрытый инеем. Ничего.

Прежде чем выйти, он переоделся. Снял мятую домашнюю одежду и с привычными, почти ритуальными движениями облачился в свою полевую форму. Каждый предмет — тактические штаны, футболка с влагоотводом, плотно сидящий бронежилет — возвращал ему чувство контроля и уверенности. Поймал свое отражение в темном экране монитора — уставшее лицо, но прямой взгляд. Тактик. Не испуганный горожанин.

После быстрого завтрака тушёнкой и чая он принял решение — первый объезд территории.

Перед выходом повесил автомат на ремень, проверил кобуру с травматическим пистолетом на поясе который он купил перед отъездом.

УАЗ завелся не с первой попытки, с характерным сиплым кашлем двигателя. Прежде чем тронуться, Павел снял автомат с плеча и надежно закрепил его в металлическом держателе на центральной консоли. Теперь оружие было под рукой, но не мешало управлению. Он вырулил на едва заметную колею, ведущую вглубь леса.

Он ехал медленно, цепким взглядом сканируя окрестности. Справа — непроходимый бурелом, слева — заснеженный склон. Так он отъехал километра три от избы.

И тут его взгляд упал на землю. Он резко нажал на тормоз.

Рядом с колеей, на чистом, нетронутом снегу, четко отпечатался след. Очень крупный, похожий на медвежий, но... не совсем. Пальцы были неестественно длинными, а между ними и пяткой зиял глубокий провал, будто свод стопы был аномально высоким. След был свежим, явно оставленным несколько часов назад.

Павел заглушил двигатель. В наступившей тишине стало слышно только биение собственного сердца. Он одним движением вынул автомат, снял с предохранителя и вышел из машины, ведя стволом по линии леса.

Он обошел след, сфотографировал его на достаточно уже старый телефон какой то китайской фирмы для масштаба. Рядом не было других следов. Ни второго зверя, ни подходящих, ни отходящих. Этот след просто заканчивался здесь.

Медведь — попытался убедить себя Павел. Но что-то внутри упрямо шептало, что медведи так не ходят. Он вспомнил слова дяди Миши: «Зверь тут бывает разный».

Он вернулся в машину, поставил автомат обратно в держатель взял в руку Тангенту от рации и вызвал дядю Мишу. — Прием. Проверка связи. У меня тут... странный след на... с-с-северном участке. Очень крупный. Не похож на медвежий. В динамике несколько секунд шипело молчание. —Ничего не знаю, — раздался наконец хриплый голос. — Медведь и в Африке медведь. Не забивай голову. Смотри за камерами. Связь прервалась.

Павел сидел в кабине, глядя на зловещий отпечаток в снегу. Рация молчала. Ветер завывал в проводах. Впервые за утро он почувствовал ледяной холод не снаружи, а изнутри.

Он развернул УАЗ и поехал обратно к дому. Теперь он смотрел на лес не как на место работы, а как на место полное тайн которые он готов разгадать. Его взгляд то и дело возвращался к зеркалам заднего вида.

А бронежилет на пассажирском сиденье молчал. Но его молчание было теперь красноречивее любых слов.

Глава 4: Шепот в эфире

Вернувшись в дом, Павел первым делом заварил крепкий чай. Руки сами просились за сигарету, но он сдержался — астма напоминала о себе тяжелым свистом в груди. Он сел за ноутбук, запустил программу камер. Все шесть окон показывали пустынный, заснеженный лес. Ничего.

Но тишина теперь была иной. Она была настороженной, выжидающей. Каждый скрип старого сруба отзывался в нем напряженной струной. Он снова и снова мысленно возвращался к тому следу. К его неестественной форме. К тому, как он просто обрывался.

Вечером, за полчаса до десяти, он тщательно проверил замок на двери, задвинул на щеколду единственное окно. Автомат стоял прислоненным к стене у изголовья кровати. Тактический фонарь и травмат лежали на табурете рядом — на случай, если придется действовать в темноте быстро и на ощупь.

Ровно в десять он погасил свет. Теперь единственным источником света в доме был мерцающий монитор с камерами, отбрасывающий синеватые блики на стены.

Ночь наступила как физическое давление. Давящая, абсолютная. И сквозь вой ветра он услышал это.

Сначала это было едва различимо — далекий, искаженный помехами детский смех, прорезавший шипение эфира на «Пятерке». Павел замер, вслушиваясь. Смех сменился обрывком колыбельной, пропетой тонким женским голосом. Слова невозможно было разобрать, но мелодия была до жути знакомой, будто из самого детства.

— ...Мама? — прошептал он сам не свой голос, и тут же сжался от стыда и ужаса. Это был не его голос в эфире. Это было что-то другое.

Он рванулся к рации, чтобы выключить ее, но рука замерла в воздухе. Голоса сменились шепотом. Десятки, сотни голосов шептали что-то на непонятном, гортанном наречии.

Шепот нарастал, заполняя собой всю комнату, вдавливаясь в виски.

Он зажмурился, пытаясь отгородиться от этого хаоса. И в этот момент одна из камер на мониторе — та, что смотрела на опушку, — резко зашторилась белым, будто на нее дыхнули морозным паром. На секунду. И снова стала чистой.

Павел не дышал. Он уставился на экран, ожидая повтора. Но все было чисто. Только шепот в рации не умолкал, сливаясь в сплошной, безумный гул.

Он больше не мог это выносить. Он схватил рацию, чтобы швырнуть ее об стену, но его пальцы наткнулись на кнопку передачи.

— Молчи! — прохрипел он в микрофон, и его собственный голос, полный страха и ярости, оглушительно грохнул из динамика, заглушив на мгновение шепот.

В эфире воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Шепот исчез. Слышен был только ветер за стеной.

И в этой тишине, чистый и ясный, прозвучал один-единственный детский голосок, без искажений и помех:

— «Мы играем?»

Связь оборвалась. Рация снова зашипела обычным, пустынным эфиром.

Павел сидел, обхватив голову руками, и трясся. Он понимал, что это был не сон и не галлюцинация. Это было приглашение. Или предупреждение.

Он поднял взгляд на монитор. На камере, смотрящей прямо на его дом, на снегу перед крыльцом, отчетливо виднелся свежий, одинокий след. Такой же, как тот, что он видел днем.

Он здесь...

Глава 5: Наследие

Утро не принесло облегчения. Павел провел ночь в тревожной дремоте, вскакивая от каждого скрипа. Первый луч солнца, ударивший в заиндевевшее окно, заставил его почувствовать себя не лучше, а лишь более уязвимым.

Он молча вскипятил воду и налил себе чай. Взгляд упал на «Патриот». «Проверь мотор и масло», — вспомнил он слова дяди Миши. Да. Простое, понятное, механическое действие. То, что нужно, чтобы отогнать тревогу.

Мороз щипал щеки и пробирался даже сквозь плотную ткань тактической куртки.

Пальцы в перчатках цепенели, отказываясь слушаться, пока он ковырялся в моторе, проверяя уровни. Холод, пробирающий до костей, стал сильнее страха. Ему нужно было согреться. Хотя бы на пять минут.

Он опустил капот, рывком открыл дверь и завалился на водительское сиденье, хлопнув дверью, чтобы сохранить тепло. Ключ в замке зажигания повернулся с щелчком. Он завел двигатель и выкрутил ручку печки на максимум. Из дефлекторов потянуло ледяным, а затем — долгожданным теплым воздухом. Павел с наслаждением протянул к нему окоченевшие руки.

Пока он оттаивал, его взгляд скользнул по салону. На центральном зеркале заднего вида висел маленький деревянный оберег — аккуратно вырезанный из березы Коловрат. На лобовом стекле, кто-то угольком нарисовал небольшую руну Альгиз, символ защиты.

Предыдущий хозяин явно пытался создать свой кокон безопасности даже здесь, в железной коробке.

Он сидел с закрытыми глазами, слушая ровный, натужный гул мотора. И тут его взгляд упал на бардачок. «Документы на машину должны быть тут», — мелькнула практичная мысль. Может, там есть хоть какая-то информация о предыдущем егере Он щелкнул защелку. Внутри лежала стопка потрепанных карт, какая-то грязная тряпка, пачка салфеток. Его пальцы наткнулись на — небольшой мешочек из грубого холста, туго затянутый кожаным шнурком. Он развязал его. Внутри был зуб какого-то крупного животного, обмотанный бронзовой проволокой, и несколько засушенных темных ягод.

Пахло это все пылью, травой и чем-то древним, церковным. Ладанкой? Рядом с мешочком лежал сложенный в несколько раз листок бумаги. Не техпаспорт. Бумага была желтоватой, края истрепались от частого раскрывания. Он развернул его. Текст был написан неровным, торопливым почерком, чернила в некоторых местах расплылись, будто от капель воды… или чего-то другого.

«Правила, которые ты должен знать!»

· 1. Они приходят с туманом. Если видишь густой, молочный туман — беги в дом. НЕ СМОТРИ в него.

· 2. Они не любят железо. Всегда носи с собой нож. Положи топор у порога.

· 3. Они говорят голосами тех, кого ты знал. Это ложь. НЕ ОТВЕЧАЙ. Не вслушивайся.

· 4. Если увидел в лесу ребенка — это не ребенок. Никогда.

· 5. Стреляй сразу. Никогда не подходи близко, чтобы проверить. Даже если кажется, что ранен. ОНИ ПРИТВОРЯЮТСЯ.

· 6. Самое главное: они не уходят. Они отступают. Они всегда возвращаются.

· Прости меня. Я не справился.»

Подписи не было. Только дата — прошлой зимой. Тепло из печки вдруг стало казаться удушающим. Рука у Павла задрожала. Это был голос его предшественника. Не уехавшего к семье, а сломленного и… что с ним стало?

Он почти машинально, нуждаясь в чем-то осязаемом, в доказательстве, что можно дать отпор, вышел из машины и щелкнул замок багажника. Он не проверял его вчера.

Пружины с скрипом подняли крышку. Внутри лежала старая, но ухоженная охотничья винтовка «Лось-7» с мощным оптическим прицелом. Рядом — картонная коробка с патронами .308 калибра.

Но его взгляд прилип не к оружию, а к прикладу. Возле антабки темным, почти черным пятном засохла кровь. Ее было много. Она была намертво впиталась в дерево, и кто-то грубо пытался соскрести ее ножом, оставив глубокие царапины. А прямо по центру этого мрачного пятна, глубоко и аккуратно, будто в попытке создать оберег или отчаянную молитву, был выжжен небольшой символ — Коловрат. Лучи славянского солнцеворота, уходящие в запекшуюся кровь. Знак защиты, ставший могильной плитой. Павел отшатнулся, будто от прикосновения к раскаленному металлу.

Он не был мистиком, но холодный ужас, исходящий от этого сочетания — древнего символа, нанесенного на след чьей-то насильственной смерти, — сковал ему душу. Он смотрел на винтовку, потом на смятый листок в своей руке, на холщовый мешочек с зубом.

«Стреляй сразу. Никогда не подходи близко, чтобы проверить.» «ОНИ ПРИТВОРЯЮТСЯ.» «Они не любят железо...»

Теперь эта фраза из записки зазвучала по-новому. Метафора обрела жуткую буквальность. Предыдущий егерь, чувствуя себя загнанным, пытался защититься всеми способами — и сталью, и древней магией, и народными оберегами. И НИЧТО не помогло.

Он с грохотом захлопнул багажник, сердце бешено колотилось. Теперь он понимал всё. Вакансию. Высокую зарплату. Уклончивые ответы дяди Миши. Его прислали сюда не охранять территорию. Его прислали сюда как смену на посту.

Пост, где уже кто-то погиб, отчаянно пытаясь выжить. И единственное, что ему оставили в наследство, — это окровавленная винтовка с оберегом, не справившимся со своей задачей, правила выживания, больше похожие на завещание, и горстка бесполезных суеверных безделушек.

Но он уже знал — это не бред.

Это единственная правда в этом гиблом месте. И его рациональный мир трещал по швам, сталкиваясь с чем-то древним, необъяснимым и беспощадным. Он остался один против силы, перед которой оказались бессильны и патроны, и древние боги.

Он снова открыл багажник. Взгляд метнулся от винтовки к коробке с патронами .308 калибра. Не его стандарт, не 5.45. Чужой инструмент. Но инструмент.

Он резко, почти яростно, схватил винтовку. Рука сама легла на шейку приклада, пальцы избегали касаться выжженного коловрата, словно он мог обжечь. Грубая, тяжелая, пахшая оружейной смазкой и чем-то еще — сладковатым, тленным, что въелось в дерево вместе с кровью.

— Ладно, — сипло выдохнул он, обращаясь к призраку прежнего хозяина. — Ты с ней не справился. Посмотрим, что я смогу.

Он переложил «Лось-7» в одну руку, другой захватил коробку с патронами. Ногой захлопнул багажник и, не оглядываясь, пошел к дому. Спина его напряжена, будто он ждал удара сзади.

В доме он поставил винтовку в самый темный угол, прислонив к бревенчатой стене. Рядом, на полу, поставил коробку. Автомат висел на своем месте, на стене. Два ствола. Два наследия. Два ответа на одну и ту же угрозу — современный и архаичный. Он не молился древним богам, не верил в обереги. Но он верил в огневую мощь. А у тяжелой пули из нарезного ствола была своя, очень веская магия. Магия поражения цели на большом расстоянии. Магия, в которую он мог поверить.

Он подошел к столу, где лежала записка и холщовый мешочек. Он взял его, взвесил на ладони. Потом, с внезапным решительным движением, швырнул в раскаленную дровяную печь.

— Нет, — хрипло сказал он пламени, пожиравшему последние следы чужих суеверий.

— Со своей чертовщиной я разберусь сам. По-своему.

Огонь с треском поглотил мешочек, на мгновение вспыхнув ярче. Но уверенности, что должно было прийти, не последовало. Лишь ощущение, что он только что сжег последнюю соломинку, за которую мог бы ухватиться тот, прежний Павел.

Теперь остался только он, два ствола и гиблый лес за стенами, полный теней, шепчущих на рации. Он подошел к окну, отодвинул край одеяла, которым занавесил его на ночь.

На опушке, неподвижно, стояла высокая, темная фигура. Слишком высокая для человека. И слишком неподвижная. Она просто смотрела на дом. И, казалось, ждала.

Павел не стал хвататься за оружие. Он просто смотрел в ответ, сжимая кулаки. Игра началась. И правила в ней диктовал не он.

— Ну что ж, — тихо прошептал он в стекло, запотевшее от его дыхания. — Посмотрим, чья магия окажется сильнее.

Он не отрывал взгляда от темной фигуры. Сердце колотилось где-то в горле, но в голове вдруг проступила мертвая, звенящая ясность. Тактик брал верх над испуганным зверем.

Он медленно, не делая резких движений, потянулся к рации на столе. Не сводя глаз с окна, на ощупь нашел кнопку передачи. Сделал глубокий вдох, чтобы голос не дрогнул.

— Я тебя вижу, — прозвучало в динамике его собственный, спокойный и чужоей голос.

— Правила игры мне незнакомы. Объяснишь? Или пришёл просто посмотреть?

В эфире — лишь легкий шум. Фигура на опушке не шелохнулась. Но через секунду из рации, уже без помех, раздался тот же детский голосок, что и прошлой ночью. Теперь он звучал почти у самого уха:

— «Ты не играешь по правилам. Ты должен был испугаться. Почему ты не боишься?»

Павел почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он силой воли задавил в себе панику.

— Потому что у меня гость, — соврал он, глядя в упор на неподвижный силуэт.

— Старый знакомый. С ружьем. Говорит, у него к вам давний счет. Хочет поговорить.

Он положил рацию на стол и сделал шаг назад, в тень. Его рука легла на приклад «Лося», стоявшего в углу. Холодное дерево и металл. Реальность. Он не молился на него, но делал ставку. Ставку на то, что даже здесь, в этом безумии, вес свинца и физика выстрела все еще имеют значение.

На опушке что-то изменилось. Фигура, бывшая до этого идеально неподвижной, будто бы качнулась. Как будто кто-то сделал неверный шаг в идеально отрепетированном танце.

Из рации донесся новый звук — не детский шепот, а низкое, нечеловеческое шипение, полное такой древней, слепой ярости, что у Павла перехватило дыхание. Шипение оборвалось так же внезапно, как и началось.

Когда он снова посмотрел на опушку, там никого не было. Лишь ветер колыхал верхушки сосен.

Павел прислонился лбом к холодному стеклу. Колени вдруг ослабели. Блеф сработал.

На время. Он купил себе еще немного времени. Но он только что понял главное: Они не просто пугали. Они изучали его. И теперь он сделал первый ход. Игра действительно началась. И следующую ночь он должен был встретить во всеоружии.

Не только с ружьем, но и с пониманием, против чего он играет.

Павел прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь унять дрожь в коленях.

Адреналин отступал, и на смену ему приходило холодное, трезвое осознание.

Он обернулся и посмотрел на два ствола, стоящие в углу.

Справа — его АК-74. Продолжение его рук. Он знал его вес, баланс, характерный щелчок предохранителя и едва уловимый люфт затворной рамы. Он мог разобрать и собрать его с закрытыми глазами, в темноте, на ощупь. Это была его уверенность, его язык, его профессия.

Слева — «Лось-7». Чужой, тяжелый, незнакомый. Он никогда не держал в руках ничего кроме Автомата Калашникова. Он не знал ее «повадок», как ведет себя пуля на дистанции, как бьет отдача. Он лишь смутно помнил теорию из старых пособий: тяжелая пуля, настильная траектория, другая философия боя. Это была грубая сила, темная материя, слепой молот, который он теперь должен был научиться держать.

Он подошел и взял в руки винтовку. Приклад лег неудобно, мушка и целик казались архаичными после его коллиматора. Он был тактиком, снайпером скоротечного ближнего боя. А этот инструмент требовал иного — выдержки, дистанции, одного, но точного выстрела. Всему этому ему предстояло учиться с нуля. Здесь. Сейчас. Прямо перед лицом врага.

Он положил винтовку обратно и взял свой АК. Привычная тяжесть успокоила дрожащие руки. Он будет держаться за свое. За то, что знает. А «Лось» останется его козырем. Его последним, отчаянным аргументом, который он вытащиет, когда правила его игры окончательно перестанут работать.

Он подошел к рации. Эфир молчал. Та тишина, что наступила после шипения, была страшнее любого шепота. Он был больше не неопытным новичком. Он стал игроком.

Слабым, неумелым, но уже сделавшим первый ход.

Он посмотрел на часы. До темноты — несколько часов. У него было немного времени. Время проверить, на что способен «Лось». Время вспомнить все, что он знал о дальностях и баллистике. Время понять, сможет ли он, городской тактик, стать хоть на мгновение таежным промысловиком, чтобы выжить.

Павел вышел на пронизывающий ветер, сжимая в руках непривычно тяжелого «Лося». Бочка у края леса казалась насмешкой — слишком далекой, слишком маленькой мишенью. Перед тем как сделать первый выстрел, он достал из кармана тактические наушники с активным шумоподавлением — дорогую модель, одну из его немногих «игрушек», оправдывавших свою цену. Он щелкнул выключателем, и мир погрузился в гулкую, приглушенную тишину, нарушаемую лишь усиленным электроникой шелестом ветра и его собственным дыханием. Он опустился на одно колено. Приклад уперся в плечо грубо, неудобно. Он поймал мушку в прорези целик. Палец нажал на спуск. Даже через шумоподавление грохот был мощным и глухим, как удар кувалды по подушке. Но ушам не было больно. Отдача, дикая и яростная, ударила ему в плечо, заставив аж зубами щелкнуть, но акустической атаки он избежал. Сознание осталось ясным. Он видел, куда ушла первая пуля — высоко и влево.

— Так... — выдохнул он, и его собственный голос прозвучал в наушниках приглушенно и странно близко.

Он сделал поправку. Второй выстрел. Третий. Наушники не гасили звук полностью, но превращали оглушительный хлопок в управляемый, тактический грохот, позволяя сохранять концентрацию. Он мог слышать щелчок затвора, свое дыхание и скрип снега под ногами, но его не оглушало. На четвертый выстрел он услышал через электронику глухой удар — пуля задела край бочки, оставив на ржавом металле свежий шрам.

Внезапно его взгляд упал на землю. Рядом с его ногой, на чистом снегу, лежала маленькая, грубо вырезанная из дерева кукла. Ее там не было секунду назад.

И прямо в его наушники, в обход всех помех, чистым и ясным сигналом, врезался тот же детский голосок, полных обиды:

— «Ты стреляешь слишком громко. Ты нас пугаешь.»

Павел замер. Холодный пот выступил на спине. Технологии были бессильны. Они были не в эфире. Они были внутри. Он медленно снял наушники. В тишине ветра голоса не было слышно.

Он намеренно медленно, демонстративно, дослал очередной патрон в патронник. Звук затвора прозвучал громко и четко в зимней тишине.

— Привыкайте су*и, — тихо, но внятно сказал он в пустоту, глядя на куклу. — Шум — это теперь надолго.

Он повернулся и пошел к дому, оставив куклу лежать на снегу. Он сунул наушники обратно в карман. Они не защищали от главного, но хотя бы спасали слух. Следующий выстрел будет точнее. А слушать ему было нужно не эфир, а тишину между звуками.

Глава 6: Круги по воде

Следующее утро Павел встретил с новым чувством — не просто страха, а обязанности. Он проиграл вчерашний день, утонув в своих страхах и тренировках. Сегодня должно было быть иначе.

Он составил план в голове, как на тех самых учениях. Круг. Два километра в диаметре. Проверить камеры по маршруту, посмотреть на след со свежим взглядом, дойти до места, где нашел куклу. Не геройствовать. Не углубляться. Просто обозначить присутствие. Показать, что он не затворник, а хозяин.

После завтрака он тщательно подготовился. Надел разгрузку, засунул запасные магазины к АК. «Лось» остался у печки — тяжелый, неповоротливый, козырь на крайний случай. На пояс — нож. В карман — рация, фонарь, пачка сигарет. как ни парадоксально, они успокаивали его нервы.

Перед выходом остановился у двери. Вспомнил правило из записки: «Они не любят железо». Вернулся, взял с поленницы топор и прислонил его снаружи у порога, лезвием наверх. Не из суеверия. Из уважения к тому, кто был здесь до него. Из попытки говорить на том языке, который, возможно, здесь понимали.

Первый шаг за порог дался тяжело. Спина ждала удара. Но вокруг было пусто и тихо.

Только хруст снега под сапогами нарушал мертвенную тишину.

Он двигался медленно, по кругу, как часовой. Останавливался, вслушивался в лес, проверял камеры на столбах — все работали, все показывали пустоту. Он дошел до места вчерашнего следа. За ночь его запорошило снегом, но странная, удлиненная форма все еще угадывалась.

Он пошел дальше, к тому месту, где нашел куклу. Ее там не было. Кто-то или что-то забрало ее обратно.

И тут его взгляд упал на землю. Рядом с его вчерашними следами, всего в паре метров, виднелся другой след. Такой же неестественно длинный и узкий, но... меньшего размера. Совсем свежий.

Они ходили вокруг него. Пока он стрелял по бочке, пока сидел в доме — они водили вокруг него хороводы, оставляя свои метки. Его пробрала дрожь, но уже не от страха, а от бешенства. Его сделали зверем в загоне.

Он поднял голову и окинул взглядом молчаливый, враждебный лес.

— Я здесь! — крикнул он, и его голос гулко разнесся между деревьями, поглощаясь хвойной глушью.

— Вижу вас! Слышу! Играете в прятки? Я научусь играть по вашим правилам. Вы только начните.

В ответ его встретила все та же давящая тишина. Но теперь она была другой. Он вышел из дома. Он сделал первый круг. Он бросил вызов.

Он развернулся и пошел назад, к дому. К топору у порога. К винтовке у печки. К ночи, которая должна была прийти. Сегодня он не прятался. Сегодня он вышел на связь.

Глава 7: Они слушают

Топор у порога так и остался лежать нетронутым. Павел занес его в дом перед самым закатом. Не из-за страха, что его украдут, а потому что железо должно было быть не на пороге, а в руках. Он поставил его рядом с печкой, рядом с прикладом «Лося», образуя мрачный арсенал.

Он не стал дожидаться десяти. Как только солнце скрылось за краем тундры, уступив место сине-стальной мгле, он погасил свет. Теперь его мир снова свелся к мерцающему синему свету монитора и прицельной планке коллиматора на АК, которую он едва заметно подсветил. Тишина была иной. Не давящей, а напряженной, как тетива перед выстрелом. Он ее не разрывал. Он в нее вслушивался. Он ждал их хода.

Они не заставили себя ждать.

Первым пришел туман.

Он наползал с опушки неспешно, молочно-белый и густой, как вата. Он поглощал деревья, стирая контуры, превращая лес в размытое пятно. Павел вспомнил первое правило из записки: «Если видишь густой, молочный туман — беги в дом. НЕ СМОТРИ в него.»

Он не побежал. Он прильнул к монитору. Камеры, оснащенные ИК-подсветкой, видели сквозь туман чуть лучше человеческого глаза, но и их картинка плыла, заволакивалась лесной пеленой.

И тогда в этой пелене что-то зашевелилось.

Не тень, а скорее сгусток иной плотности, нарушающий однородную текстуру тумана. Высокий, неестественно худой. Он медленно двигался параллельно опушке, словно высматривая. Потом остановился. И повернулся. Прямо к камере. Прямо к Павлу.

На мониторе не было видно лица. Не было видно глаз. Но Павел почувствовал на себе тяжелый, изучающий взгляд.

Он не отводил глаз. Рука сама легла на холодный металл затвора АК.

— Я тебя вижу, — тихо проговорил он, глядя в экран.

Из рации на столе, которую он перевел на минимальную громкость, донёсся шепот. Не детский, а скрипучий, старческий, полный множественности, будто шептали десятки голосов разом.

«...Железо... холодное... пустое... не спасет...»

Павел не ответил. Он помнил правило: «НЕ ОТВЕЧАЙ.» Он просто смотрел. Фигура в тумане подняла руку. Длинную, слишком длинную. И сделала ему приглашающий жест.

В этот момент на другой камере, смотрящей на восток, мелькнуло движение. Маленькое, низкое к земле.

Павел перевел взгляд. На краю кадра, почти у самого забора, стоял ребенок. Мальчик лет семи в слишком легкой для этого мороза куртке.

Он смотрел прямо в объектив, и на его лице был не детский, а старческий, полный непонятной скорби ужас.

Правило номер четыре: «Если увидел в лесу ребенка — это не ребенок. Никогда.»

Павел ощутил, как по спине побежали мурашки. Это был классический прием. Отвлечь вниманием на одну угрозу, пока другая подбирается с тыла. Он рванулся к окну, откидывая одеяло.

Ребенок стоял прямо под окном, его лицо было бледным, почти синим от холода. Он беззвучно плакал, и слезы замерзали у него на щеках. Он протянул руку к Павлу, его губы беззвучно сложились в слово «Помоги».

Искусство. Игра на самых базовых инстинктах. Но за искусностью сквозил ледяной, нечеловеческий расчет.

Павел схватил со стола тактический фонарь. Не думая, навел его в окно и включил на полную мощность. Ослепительный луч, способный на сотню метров выжечь сетчатку, ударил прямо в лицо ребенку.

Тот не зажмурился. Он даже не моргнул. Его глаза, черные и бездонные, как смоль, просто впитали в себя свет. А на его лице медленно, неестественной гримасой, расползлась улыбка. Слишком широкая. Слишком полная острых, игольчатых зубов.

— Убирайся, — прохрипел Павел, и его голос дрогнул от ярости, а не от страха.

Он рванул рацию.

— Дядя Миша! Прием! У меня тут... гости! — крикнул он в микрофон, не отрывая взгляда от существа за стеклом.

В динамике несколько секунд шипело молчание. Потом раздался хриплый, прерывистый голос, полный такого неподдельного ужаса, что Павлу стало по-настоящему холодно. —Молчи, дурак! Выключи рацию! Выбрось ее! Они по эфиру находят! Они... Голос оборвался,словно кого-то резко схватили за горло. Последним, что донеслось, был сдавленный, полный агонии шепот: «...Они слушают...»

Щелчок. И тишина.

Павел отшвырнул рацию. Она ударилась о стену и умолкла.

За окном не было ни ребенка, ни улыбки. Был только густой, непроглядный туман, подступающий к самым стенам дома.

А на мониторе высокая фигура у опушки все так же стояла и смотрела. И медленно, очень медленно, качнула головой из стороны в сторону, будто делая ему выговор.

Первый ход ночи остался за ними. Они показали ему, что знают все его слабости. И что его связь с внешним миром — лишь иллюзия, еще одна ниточка, за которую они могут дернуть.

Павел опустился на стул перед монитором, не выпуская из рук автомата. Теперь он знал еще одно правило, которого не было в записке.

Он был абсолютно один. На помощь рассчитывать было глупо.

Он провел рукой по лицу и снова уставился в экран, на неподвижную фигуру в тумане.

Игра продолжалась.

Глава 8: странный груз

Снег заметал дорогу так, что едва виднелась колея. Павел вел «Патриот» почти вслепую, цепляясь взглядом за знакомые изгибы деревьев, за покосившиеся вешки.

Этот ежедневный объезд стал для него ритуалом, попыткой доказать самому себе, что он все еще хозяин этой территории, а не загнанный в угол зверь.

И тут его взгляд поймал неестественный излом в пейзаже. Что-то угловатое, темное, не принадлежащее лесу. Он прибавил газу, подъехал ближе.

Из белой пелены проступил контур грузовика — старого «Урала», всей массой врезавшегося в ствол вековой лиственницы. Удар был чудовищной силы: кабина была смята, словно консервная банка, лобовое стекло превратилось в мутную паутину с дырой посередине.

Первой мыслью была надежда, острая и обжигающая. Люди. Связь. Помощь.

Он резко заглушил двигатель и выскочил из «Патриота», сняв с предохранителя АК.

Ветер тут же принялся хлестать его по лицу колючим снегом.

— Эй! есть кто? — крикнул он, и его голос безнадежно утонул в завывании ветра.

В ответ — только скрип деревьев. Мертвая тишина.

Он подошёл ближе. И увидел номер. «89». Ямал. Машина была отсюда, не извне. Значит, ехала к нему.

Сердце упало. Он подошёл к кабине, заглянул внутрь через разбитое стекло.

Внутри был ад. Рулевое колесо было согнуто, а все пространство на месте водителя

было залито липкой, темно-бордовой массой. Крови. Ее было невероятно много. Она еще не успела полностью замерзнуть, от нее шел слабый парок. Это произошло недавно. Час, два назад.

Но ни тела, ни следов, ведущих от машины, не было. Ничего. Словно водителя испарили.

Павел почувствовал знакомый холодный ужас, сжимающий горло. Ловушка. Это кричало в нем на уровне инстинкта. Уходи. Немедленно.

Он сделал шаг назад, готовый бежать к своей машине. Но тут его взгляд упал на брезент в кузове, частично сорванный ударом. Из-под него виднелись зеленые ящики.

С маркировкой. Ящики для патронов 5.45х39мм и 308. Калибр для «Лося». И еще. Камуфляжные рюкзаки, новенькие, с нашивками. Термосумки. Ящики с надписью «Гречка». И — он присмотрелся — длинный, узкий ящик, отдаленно напоминающий кейс для снайперской винтовки.

Мысль пронеслась молнией: Это для меня. Это всё было для меня.

И вдруг страх сменился чем-то другим. Глухой, яростной злостью. Они не просто убили человека. Они отняли у него помощь. Они украли его патроны, его еду, его шанс.

«Они не любят железо...» — вспомнилось ему.

«Ну что ж,» — подумал Павел с внезапной, остервенелой решимостью. — «Получите, твари, своего железа.»

Он больше не колебался. Рывком откинул брезент полностью. Его глаза загорелись. Это был склад. Не просто патроны. Это были ящики с ручными гранатами Ф-1, «лимонки». Несколько новых армейских раций. Аптечки. И тот самый кейс. Он щелкнул замки. Внутри, в обитом поролоне, лежал новейший тепловизионный монокуляр. Дорогая игрушка, о которой он мог только мечтать.

«Ему же нравится эти штучки,» — с горькой усмешкой подумал он о том, кто все это собирал.

Он работал быстро, почти яростно, швыряя добычу в багажник «Патриота». Два ящика патронов калибра .308 и 5,45. Ящик с гранатами — он смотрел на них с почти животным удовольствием. «Вот это аргумент.» Тепловизор. Две новые рации. Самые полные аптечки. Он набрал максимум, сколько мог унести, не оглядываясь на лес, на ощущение слежки, которое стало почти физическим.

Он не взял еду. Не взял куртки. Только смерть и средства для ее причинения.

Захлопнув багажник, он в последний раз посмотрел на окровавленную кабину.

— Спасибо, браток, — хрипло бросил он в пустоту. — Твоё не пропало.

Он рванул с места, снег летел из-под колес. В зеркале заднего вида разбитый «Урал» быстро растворялся в метели, как призрак.

Вернувшись в избу, он сновал как ужаленный, таская трофеи внутрь. Он не чувствовал страха. Он чувствовал азарт. Дикий, нездоровый, опасный азарт.

Он поставил ящик с гранатами рядом с печкой, поверх дров. Рядом с топором. Он вскрыл коробку с патронами к «Лосю», насыпал их в свободные магазины. Новые рации он зарядил и положил на стол, выбросив старую, проклятую «Пятерку» в самый дальний угол.

Потом он взял в руки тепловизор. Тяжелый, технологичный, холодный. Он включил его.

Экран загорелся призрачным зеленым светом. Он подошёл к окну, навел на опушку.

Лес на экране был пуст. Ни одного теплого пятна. Ни зверей, ни птиц. Абсолютная, мертвенная стужа.

И тогда он его увидел. Высокое, прямоходящее пятно. Холодное. Не теплое, а холодное. Оно стояло за деревом, и его температура была ниже температуры окружающего леса. Оно было не источником тепла, а его поглотителем.

Оно стояло и смотрело прямо на него. И, казалось, ждало. Павел не отпрянул. Он медленно убрал тепловизор.

— Вижу тебя, ублюдок, — прошептал он. — Теперь я вижу тебя по-новому.

Он положил тепловизор рядом с автоматом. Теперь у него были не просто два ствола.

Теперь у него был арсенал. И новый, страшный способ видеть угрозу.

Он больше не был жертвой в западне. Он стал мишенью, которая решила стрелять в

ответ. И следующая ночь должна была это доказать.

Глава 9: Пятничный рапорт

Призрачное зеленое свечение тепловизора еще стояло в глазах, когда Павел взглянул на часы на ноутбуке. Четверг, 23:47. Через тринадцать минут — пятница. День доклада.

Правило дяди Миши всплыло в памяти четко, как устав: «Связь с соседом, Васей, — раз в неделю, по пятницам. Маякнуть, что живой. Больше не дергать.»

Раньше это правило казалось ему проявлением суровой романтики севера — мол, проверяем друг друга. Теперь оно звучало как ритуал выживания. Как отзвук из мира, где еще действуют хоть какие-то законы.

Он взял одну из новых армейских раций, заряженную, с криптозащитой, куда более серьезную, чем его старая «Пятерка». Поставил ее на зарядную станцию рядом с ноутбуком. Его старую рацию, из которой шептали голоса, он зашвырнул в дальний угол под кровать. Выбрасывать было страшно — вдруг это как-то их разозлит? Пусть лежит.

Ночь прошла относительно спокойно. Тепловизор показывал то одно, то другое холодное пятно на опушке, но они не приближались. Как будто наблюдали. Изучали его новую игрушку. Или ждали его следующего хода.

Утром, после чая, Павел снова взял в руки рацию. Чувство было странное. С одной стороны — это связь с живым человеком. С другой — он теперь знал, что эфир не безопасен. «Они слушают».

Ровно в девять утра он вышел в эфир, выставив частоту, которую ему оставил дядя Миша.

— Вася, Вася, я — Северная Вахта. Прием.

Эфир несколько секунд шипел пустотой. Павел уже приготовился повторить, когда в динамике раздался хриплый, прокуренный голос, такой же изможденный, как и у дяди Миши.

— Слышу тебя, Северная. Наконец-то дозвонился. Дядя Миша говорил, новый парень заступил. Ну как, тактик, не сдуло еще? — В голосе сквозила не злоба, а привычная, уставшая до костей ирония старой школы.

Павел почувствовал странное облегчение. Живой голос. Реальный человек.

— Пока держусь, — ответил Павел, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и буднично. — Тишина да покой. Ничего не происходит.

С его стороны это была наглая ложь. Но правило было — «маякнуть, что живой», а не устраивать сеанс психотерапии.

— Говори, как есть, парень, — внезапно серьезно сказал Вася. — У нас тут не для протокола. Видел что-нибудь? Следы? Слышал?

Павел замялся. Сказать про след? Про шепот? Про грузовик?

— Следы... есть, — осторожно начал он. — Крупные. Не медвежьи.

— А, — голос Васи будто сжался. — Ну, смотри там... Ты не герой. Услышишь что — в дом и духом. Двери на запор. До утра.

— Понял, — сказал Павел. Потом, почти машинально, спросил: — Вася, а что с предыдущим егерем? Он ведь к семье уехал?

В эфире повисла тяжелая, давящая пауза. Такой тишины, что слышно было лишь шипение помех.

— Ты это... не забивай голову, — наконец, с большим трудом выдавил Вася. — Работай. Правила помнишь? В десять по хатам. И... с наступающим.

Связь оборвалась. Резко, будто Вася отшвырнул тангенту.

Павел опустил рацию. Последняя фраза прозвучала как-то странно. «С наступающим.» Наступающим чего? Просто пятницы?

Он подошёл к окну, отодвинул одеяло. Лес стоял тихий, заснеженный, безмолвный. Но теперь он знал, что где-то там, за десятки километров, есть другой такой же как он, запертый в такой же избушке. И он тоже боится. И он тоже недоговаривает.

Эта мысль не принесла утешения. Она принесла холодное осознание масштаба. Это не только его война. Это система. И все они, все егеря на этих проклятых заставах, — просто сменяющие друг друга часовые на посту, который уже давно пал. И они просто ждут своей очереди.

Он вздохнул и пошел проверять «Лося». Сегодня ему предстояло научиться стрелять из него не по бочке, а по мишеням, которые, он был уверен, рано или поздно появятся на опушке. У него теперь было много патронов. Спасибо тому, кто вез тот Урал.

Он больше не ждал, что его спасут. Он готовился дать бой. А пятничный рапорт стал еще одним напоминанием — что сражаться он будет в одиночку, даже если у него есть соседи.

Глава 10: Без дат

Он заметил это лишь случайно, запустив на ноутбуке плеер для фона. В углу экрана мелькнула дата. 25 декабря.

Павел замер с кружкой чая в руке. Сочельник. Где-то там, за тысячу километров, города украшают гирляндами, пахнет мандаринами и хвоей, люди суетятся в поисках последних подарков. Здесь же не было ничего. Только все та же сине-стальная мгла за окном, давящая тишина и вечный запах оружейной смазки, пыли и страха.

Его вахта длилась уже месяц. Целый месяц с того дня, когда дядя Миша оставил его здесь. Тридцать дней борьбы за рассудок.

Он оглядел свою крепость. Она преобразилась. У стены, рядом с АК и «Лосем», теперь стоял ящик с гранатами, похожий на зловещий новогодний подарок. На столе лежал тепловизор — его главные «очи». Пол у печки был заставлен коробками с патронами .308. Он больше не экономил. Он стрелял каждый день, оттачивая навык с незнакомой винтовкой, привыкая к ее дикой отдаче, изучая баллистику. Лес молча принимал его выстрелы, и это молчание было страшнее любого ответа.

«С наступающим», — вспомнилось ему странное пожелание Васи.

Теперь оно обретало зловещий смысл. Что они «отмечали» здесь, в этой глуши? Что наступало с окончанием года?

Он сгреб с пола пустые банки из-под тушёнки, подошёл к двери, чтобы выбросить их в помойное ведро у сруба. Рука сама потянулась к прикладу АК, висевшего у двери на ремне. Месяц научил его никогда не выходить без ствола, даже на два шага.

Открыл дверь. И замер.

На крыльце, прямо перед порогом, лежала ровная, аккуратная поленница дров. Небольшая, аккуратно сложенная «колодцем». Таких сухих, смолистых дров у него не было. Он все давно перетаскал в сени.

Сердце екнуло. Он резко поднял ствол, водя им по опушке. Лес был пуст и молчалив.

Он ткнул ногой в поленницу. Дрова были настоящими. Он наклонился, чтобы рассмотреть лучше. И увидел, что под самым нижним поленом лежит небольшой, грубо сколоченный из бересты предмет. Лодочка.

В детстве, в пионерском лагере, он делал такие. Это была новогодняя традиция — пускать такие «лодочки желаний» по воде. Но здесь воды не было, только снег.

Он поднял лодочку. Внутри лежало несколько сушеных ягод шиповника и… гильза от патрона калибра .308. Чистая, блестящая, будто только что из патронника.

Это был подарок. Новогодний подарок. От них.

Рука сама потянулась к тепловизору на поясе. Он навел его на опушку, водя дрожащей рукой. Экран показывал однородную холодную синеву. Никого. И тогда он услышал. Не в рации. Рацию он давно не включал. Звук шел прямо из леса, приглушенный снегом и расстоянием. Но он был ненастояще тонким, ледяным, абсолютно безрадостным перезвоном. Будто кто-то бил железным прутом по висящим на ветках кускам льда. Это была пародия на колокольчик, на праздничный бой курантов.

Звон длился ровно минуту. Потом смолк, оставив после себя еще более оглушительную, издевательскую тишину.

Павел медленно отступил в дом, захлопнул дверь и задвинул тяжелый засов. Он прислонился спиной к холодным бревнам, пытаясь отдышаться.

Они не просто пугали его. Они вступали с ним в какой-то диалог. Извращенный, ужасающий, но диалог. Они видели его подготовку, его новые игрушки. И они отвечали на них вот так — ледяной поленницей, берестяной лодочкой и звоном ледяных колоколов.

Он подошел к столу, взял гильзу из лодочки. Металл был холодным. Он сжал его в кулаке.

— Хорошо, — прошептал он в тишину дома. — Я принял вызов. С наступающим, ублюдки.

Он подошел к ящику, достал одну гранату. Тяжелый, ребристый чугунный «лимон». Он поставил его на стол рядом с банкой тушенки. Как новогоднее яблоко.

Он не знал, что ждало его в эту ночь. Но он знал, что это будет не тихая голодовка. Он будет праздновать. По-своему.

Глава 11: Стена

Граната на столе так и лежала, мрачным сувениром из другого мира. Перезвон ледяных колоколов отзвучал, оставив после себя гнетущую, настороженную тишину.

Тот самый «подарок» — берестяная лодочка с гильзой — он швырнул в печку. Она сгорела быстро, с треском, словно хворост.

Но чувство осталось. Не только страх, а какая-то щемящая, ноющая тоска. Тоска по нормальности. По голосам футбольных комментаторов, по идиотским новогодним шоу.

По чему-то живому, человеческому, глупому и беззаботному.

Его взгляд упал на древний телевизор в углу. Он не включал его ни разу. Зачем? Ловить тут нечего, кроме шипения пустоты. Но сейчас рука сама потянулась к нему.

Ритуал. Предновогодний вечер.

Он нащупал тумблер. Щелчок. Ламповый телевизор загудел, экран заснежило. Белый шум, мертвый, монотонный шипящий звук. Он покрутил ручку переключения каналов — ничего, только помехи да свист. Тоска сжала горло еще туже. Он с раздражением хлопнул по корпусу, и вдруг...

Телевизор качнулся, отъехав по полу на сантиметр. И Павел заметил то, чего раньше не видел. Поленница дров, аккуратно сложенная у печки, стояла не вплотную к стене. За ней был небольшой зазор. Что-то там было.

Он отодвинул тяжелое полено. За ним — еще одно. И вот вся поленница была разобрана, открыв грубую, почерневшую от времени и жары бревенчатую стену.

И на ней... были надписи.

Не краской. Выжженные. Ножом или раскаленным гвоздем. Глубоко вбитые в древесину, будто вырезанные на надгробии. Даты. Имена. Короткие, отрывистые сообщения. Он водил пальцем по шершавой, обугленной поверхности, считывая историю своего проклятого поста.

Игорь. Держался до весны. Не додержал. Семён. Ушел в лес. Не вернулся. Не есть рыбу из озера. Они принимают облик волков зимой. Не спускайся в подпол. Никогда.

Чуть ниже, другим почерком — угловатым, торопливым: Веришь — не веришь, все правда. Беги, пока можешь.

И еще ниже, почти у самого пола, кривыми, дрожащими буквами: Они в воде.

И в самом низу, свежая, еще не успевшая почернеть окончательно, аккуратная, как подпись в отчете: Евгений. Сломался. Простите всех. И дата — прошлой зимой. Предыдущий егерь. Тот, кто оставил записку в бардачке.

Павел отшатнулся, прислонившись к столешнице. Воздух выходил из его легких короткими, отрывистыми рывками. Это был не дом. Это была братская могила. Стена памяти для тех, кто не смог. Каждая надпись — отчаянная попытка предупредить того, кто придет следом. Последний крик, вбитый в дерево.

Он оглядел избу. Этот сруб, вросший в землю, видел десятки таких, как он.

Самоуверенных, напуганных, сломленных. Все они спали на этой кровати, чистили оружие за этим столом, вслушивались в ночные шорохи. И все они оставили здесь свой след. Свое предупреждение.

Он подошёл к столу и молча запустил на ноутбуке программу камер. Шесть окон показали пустынный, заснеженный лес. Ничего. Но теперь он смотрел на эти экраны иначе. Он видел не просто деревья. Он видел кладбище. Место, где уже давно шла своя, тихая война, и он был лишь новым солдатом, брошенным на убой.

Он не стал выключать ноутбук. Он не стал выдергивать провода. Технология была его единственным глазом в эту тьму. Его единственным преимуществом против того, что писало свои правила углем и страхом на стенах.

Он остался один. В полной, абсолютной тишине, нарушаемой лишь треском дров в печи. Со стеной, полной имен тех, кто был здесь до него.

Они не оставили ему интернет. Они оставили ему что-то похуже. Историю. И он стал ее частью.

Продолжение следует…