Сезим-ай: Вне расчётов

Нью-Йорк сегодня напоминал тонущий корабль. Ливень лил как из ведра, превращая улицы в серые реки, а прохожих — в размытые тени. Я сидела в машине, прислонившись лбом к холодному стеклу, и ждала Марьям. После лекций в колледже шум дождя казался мне лучшей колыбельной, но сон не шел.

Мой взгляд замер на парке через дорогу. Там люди в панике толкали друг друга локтями и зонтами, спеша укрыться от стихии. Но среди всей этой суеты я увидела его.

На скамье сидел человек. Без зонта. Без попытки спрятаться.

Я не могла оторвать глаз. Среди суеты прохожих, ищущих укрытия, он казался каменным изваянием. Мокрое пальто облепило его широкие плечи, вода струилась по дорогой ткани брюк, но он сидел неподвижно, с закрытыми глазами. Весь его облик транслировал абсолютную уверенность: мир мог рушиться вокруг него, но этот человек сам решал, когда ему промокнуть.

«Почему он там сидит?» — этот вопрос не давал мне покоя. Сердце забилось чуть быстрее от странного порыва.

Я набрала номер сестры.

— Марьям, я выйду прогуляюсь в парке, — сказала я, как только она ответила.

— В такой ливень, Сезим? Ты с ума сошла? — она фыркнула, но спорить не стала. — Ладно, когда закончу с делами, наберу тебе, подойдешь обратно к машине.

Я поблагодарила сестру, поправила свой платок, взяла зонт и вышла навстречу стене воды. С каждым шагом я чувствовала, как влажный воздух наполняет легкие. Подойдя к нему, я помедлила секунду, а затем подняла зонт над его головой. Шум дождя, бивший по ткани, стал глуше.

Он вздрогнул. Медленно, будто нехотя, он приоткрыл глаза и снял очки, которые были абсолютно мокрыми. И в этот момент я замерла.

Под пеленой дождя его голубые глаза напоминали два глубоких озера. В их холодной, почти прозрачной толще можно было не просто утонуть — в них хотелось исчезнуть, раствориться, как капля воды в океане.

Я почувствовала легкий шок. Не зная, что сказать, я просто протянула ему зонт. Он молчал, сверля меня своим пронзительным взглядом. Тогда я сама взяла его ледяные руки — они были холодными как сталь — вложила в его ладонь рукоятку и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Дождь мгновенно обрушился на мой платок и куртку. Я знала, что мой организм не прощает таких прогулок и завтра я наверняка заболею, но мне было все равно. Я любила дождь.

Шагая по мокрой дороге, я поймала себя на мысли, что он был очень даже ничего. «Красивый... жаль, что мы больше не встретимся», — пронеслось в голове. Но, по крайней мере, мне будет что рассказать Лизе.

Я остановилась у входа в библиотеку, чувствуя, как мокрая ткань куртки неприятно холодит кожу. Забежав внутрь, я выдохнула: здесь пахло старой бумагой и тишиной. Первым делом я набрала Лизу.

— Лиза, ты не поверишь, что сейчас произошло, — прошептала я в трубку, проходя между стеллажами.

— Сезим? Голос какой-то взбудораженный, — отозвалась она, но в её тоне слышалась тяжесть. — А я вот только с похорон вернулась. Помнишь, я говорила про брата? У него погиб очень близкий друг. Он просто раздавлен, и я вместе с ним...

Я замерла, ведя пальцами по корешкам книг. Весь мой восторг от встречи в парке на миг утих, сменившись сочувствием.

— О боже, Лиза, мне так жаль. Передай ему мои соболезнования. Если я могу чем-то помочь...

Я как раз выбирала очередной роман, когда телефон завибрировал от второго вызова.

— Лиза, прости, сестренка звонит, я перезвоню! — я быстро сбросила вызов и переключилась на Марьям.

— Алло, Сезим, дорогая, ты где? Я уже жду в машине, круги нарезаю!

— Я в библиотеке неподалеку, — виновато ответила я. — Марьям, ты не могла бы забрать меня прямо от входа? Я... я зонт отдала человеку.

На той стороне повисла тишина, а потом Марьям почти закричала:

— Что?! Сезим, ты с ума сошла? Ты же знаешь, что тебе нельзя мокнуть, ты же сразу сляжешь! Как можно было отдать единственный зонт в такой ливень?

Я невольно рассмеялась, представляя её возмущенное лицо.

— Ну я же люблю дождь, ты знаешь. Было даже приятно прогуляться. Не ругайся, я уже почти сухая.

Марьям только тяжело вздохнула:

— Сказочница ты моя... Ладно, стой там, через пятнадцать минут буду.

Как и обещала, через пятнадцать минут её машина притормозила у входа. Марьям выскочила, на ходу снимая с меня мокрое пальто.

— Быстро надевай моё, — скомандовала она, укутывая меня в свою сухую и теплую куртку. — Заболеешь ведь, горе моё.

Она усадила меня на переднее сиденье и включила печку на полную. Мы тронулись. Чтобы она перестала ворчать, я перевела тему на колледж:

— Представляешь, мисс Натали уходит в декрет. Скоро придет новый преподаватель.

— Ого, и кто это будет? — заинтересовалась сестра.

— Понятия не имею, я так торопилась к тебе, что не дослушала объявление. Надеюсь, кто-нибудь толковый.

Марьям мягко улыбнулась и сжала мою руку:

— Послушай, кто бы это ни был, ты у меня умница. Ты со всем справишься и станешь великим архитектором. Папа бы тобой гордился.

Я посмотрела на Марьям. Она уверенно держала руль, и в её профиле я видела ту самую силу, которой всегда восхищалась.

— И тобой он гордился бы не меньше, Марьям, — тихо сказала я, накрыв её ладонь своей. — Посмотри на себя. Ты ведь стала той, кем мечтала быть еще в детстве. Директор крупной компании в самом центре Нью-Йорка... Ты воплотила всё, о чем мы грезили, когда были маленькими.

Марьям чуть прикусила губу, стараясь скрыть довольную улыбку, но в её глазах блеснула искра настоящей гордости.

— Знаешь, — отозвалась она, — иногда я сама в это не верю. Когда сижу на совещаниях, мне кажется, что я всё та же девчонка, которая тайком примеряла папин пиджак. Но ты права... папа всегда говорил, что для нас нет преград. И я хочу, чтобы ты помнила об этом в колледже. Архитектура — это не просто чертежи, это то, как ты строишь этот мир.

— Я помню, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Просто иногда страшно. Новый преподаватель, новые требования...

— Страх — это нормально, — отрезала она по-деловому, но мягко. — Главное, не давай ему занять водительское кресло. Ты — дочь своего отца. И завтра ты придешь в аудиторию и покажешь им, на что способна Сезим.

Я откинулась на сиденье, слушая мерный стук капель по крыше машины. Слова Марьям еще эхом отзывались в мыслях, но усталость после тяжелого дня в колледже и пережитого стресса в парке начала брать свое. Веки стали тяжелыми, а тепло от печки окончательно разморило меня.

Заметив, что я начинаю засыпать, Марьям убавила звук уведомлений на своем рабочем телефоне. Она потянулась к панели и включила нашу любимую подборку — тихие, едва уловимые звуки Неоклассики, смешанные с мягким инструменталом. Музыка была похожа на шепот, который идеально ложился на ритм дождя за окном.

Я почувствовала, как голова сама собой склонилась набок. Последнее, что я помнила перед тем, как окончательно провалиться в сон — это то, как сестра осторожно поправила на мне свое теплое пальто и переплела свои пальцы с моими, делясь своей уверенностью.

Мне снились те самые голубые озера. Только теперь в них не было холода — они были спокойными, словно приглашали меня зайти в воду, не боясь утонуть. И над всем этим миром звучала та самая музыка, которую включила Марьям, превращая мой сон в безопасную крепость. Нью-Йорк с его суетой, толпами и холодными скамейками остался где-то далеко, за пределами этой тихой мелодии.

У Лизы:

В доме Лизы царило тягостное молчание, пока дверь наконец не отворилась. На пороге стоял он. Промокший до нитки, с его плеч ручьями стекала вода, оставляя темные пятна на дорогом ковре. Но в руке он сжимал не свой строгий черный зонт, а чей-то чужой — нежного, почти девичьего цвета.

Мама, сидевшая в гостиной, всплеснула руками и подошла к нему.

— Сынок! Ты промок до костей... И чей это зонт? Откуда он у тебя?

— Не знаю, мам, — глухо отозвался он, глядя куда-то в пустоту. — Какая-то добрая девушка укрыла меня в парке. Просто отдала его и ушла.

Лиза, проходившая мимо с чашкой чая, замерла. Её взгляд упал на знакомый оттенок ткани и изящную рукоятку.

— Да не может быть! — воскликнула она, подбегая ближе. — Ох, Сезим... Ну надо же, ты умудрилась встретиться с моим братом!

Он медленно повернул голову к сестре, и в его глазах, тех самых «голубых озерах», промелькнул живой интерес.

— Ты знаешь, чей он?

— Конечно, знаю! — Лиза бережно взяла зонт за рукоятку. — Это зонт моей лучшей подруги. Мы вместе их покупали, а эти инициалы на ручке я сама вырезала для неё.

Лиза хитро прищурилась, глядя на озадаченное лицо брата.

— И кстати, завтра не удивляйся, когда увидишь её в аудитории. Ты ведь будешь читать ей лекции. Готовься, братец, она у меня особенная.

С этими словами Лиза, довольная собой, скрылась в своей комнате.

Он остался стоять в холле. Мама смотрела на него с мягкой, всезнающей улыбкой. Она не произнесла ни слова, но в её взгляде читалось: «Кажется, эта прогулка под дождем изменила больше, чем ты думаешь».

Поднявшись к себе, он поставил зонт сушиться. Он смотрел на него и вспоминал девушку, которая не побоялась подойти к нему, хмурому незнакомцу. Вспоминал её карие глаза. Казалось бы, обычный карий цвет, но, когда он взглянул в них в первый раз, они показались ему настолько глубокими и теплыми, что он буквально утонул в них, забыв о холоде и горечи прожитого дня.