Сезон Забвения

7 июля. Сочи. Федеральная территория «Сириус». Имеретинский курорт.

Утром море неожиданно запахло смертью, а Дедушка Морэ с высоты своих прожитых лет узнавал этот запах всегда без ошибки. Курортный сезон разгорался с новой силой, именно поэтому он решил порыбачить сегодня совсем рано.

Пахло не вонью гниющей рыбы или тины. Смерть солью не пахнет.

Игнат Степанович стоял на краю пирса в порту Имеретинки, костлявыми пальцами наматывая леску и оглядываясь вокруг, морща нос. Руки сами помнили движение - семьдесят лет они делали это. Семьдесят лет море кормило и предоставляло ему свои дары, которые шли на продажу или непосредственно на стол.

На этот раз подарок оказался не совсем тем, чем рассчитывал поживиться Дедушка Морэ сегодня. Этот подарок моря качался на слабой волне в пяти метрах от сваи.

Мужчина. Лет сорока. Дорогие плавки с логотипом какой-то итальянской марки, которые Игнат видел в витринах на набережной. Загорелое, холёное тело. Лицом вниз. Руки раскинуты, будто обнимал воду. Рядом, подпрыгивая на зыби, покачивался ярко-розовый детский надувной круг с печальным единорогом.

Дедушка Морэ не спешил. Он дотошно, с хозяйским прищуром осмотрел горизонт. Берег был пуст. Ни криков, ни следов. Ни лодки. Море тихо выплюнуло это тело и отступило, как виноватое. Оно так делало всегда - сначала забирало, потом, будто спохватившись, возвращало. Но никогда - так бесшумно и аккуратно. Как будто не шторм швырял тело о камни, а невидимый палач опустил его на воду с бережностью могильщика.

Он потянулся багром, крюк со скрипом зацепился за плавки. Тело легко, слишком легко повернулось. Лицо было спокойным. Глаза открыты, смотрели в молочно-белое утреннее небо. Во взгляде не было ни ужаса, ни удивления. Была глубокая, завершённая пустота. Как в глазах выловленной и забытой в ведре рыбы, которая уже перестала биться. Этот взгляд пробирал до мурашек, зрачки, подернутые белой пеленой, казались не человеческими.

Игнат Степанович отпустил багор. Пусть плывёт. Не его дело. Его дело - читать знаки. А этот знак он прочёл ясно.

Он медленно, костяшками пальцев протёр переносицу, где засела вечная, ноющая боль от старого перелома. Вспомнилось другое утро, сорок с лишним лет назад. Балтика, туман, и такая же зыбь - нервная, живая. Тогда он, молодой ещё шкипер, проигнорировал её. А через сутки шторм унёс три сухогруза и семнадцать человек. В том числе - его старшего брата. Знаки. Их всегда посылают. Глуп тот, кто не видит. Слеп тот, кто видит и ничего не меняет.

Он бросил последний взгляд на тело, которое начало потихоньку разворачивать течением, и на единорога, уплывавшего к открытому морю. Потом развернулся и заковылял по скрипящим доскам к своему дому - старой, обшарпанной яхте «Заря», вечно нуждавшейся в ласке, как и он сам.

Утром седьмого июля Дедушка Морэ не стал пить свою порцию портвейна. Он достал из-под пола ржавый сейф, проверил инструменты, пересчитал банки с тушёнкой и тугие упаковки с гречкой. Готовился. Потому что понял: то, что пришло сегодня с морем, - не несчастный случай.

***

В ресторане «Тот самый Юг» на краю Олимпийской набережной с утра очень сильно пахло кофе и приторным сладковатым ароматом перезрелой дыни из фруктовой композиции на ресепшене. Дмитрий Петров отодвинул фарфоровую чашку ровно на два пальца от края стола и провел салфеткой по столешнице, проверяя чистоту.

«Лён, хороший,» - отметил он про себя. – «Но с микроскопической зацепкой».

Взгляд мужчины, холодный и сканирующий, привычно пополз далее по залу, выискивая несоответствия.

- Полина, наушники. За столом не принято.

Голос у него был ровный, без металла, но и без тепла. Как голос диктора, объявляющего программу передач.

Полина, уткнувшись в экран, сделала вид, что не слышит. Пальцы мелькали, листая ленту соцсети.

#Сочи #отдых #курорт #волназовёт … #памятьсбоит.

Какой странный хэштег. Она тапнула. Видео: женщина в аэропорту Шереметьево рыдала, упираясь лбом в стекло, рядом суетились люди в форме. Подпись: «Она не помнит, куда летела. Помогите». Комменты: «Наркоманка», «Реклама нового шоу?», «У моей мамы так же вчера было, вызвали скорую, они сказали, что таких случаев много…». Полина фыркнула. Фейки. Скучные.

- Полина! - голос Ирины, жены Дмитрия, прозвучал устало, как заезженная пластинка с просьбой убрать игрушки. Она пыталась вложить ложку с йогуртом в руку Артёма. Мальчик сидел неподвижно, его взгляд был приклеен к панорамному окну, за которым лежал пляж, уже пышущий утренним зноем.

- Что?!

- Отец с тобой разговаривает.

- Я слышала. Мне скучно. Могли бы меня оставить дома…

Дмитрий поднял на неё глаза. Голубые, как льдинки на серебряном подносе.

- Скучно. В пятизвёздочном отеле, за который я плачу восемьдесят тысяч в сутки, тебе скучно. - Он сделал паузу, давая цифре осесть в воздухе. - Может, обратно в ту общагу шараги, где ты любишь проводить время? К твоим подружкам, которые сидят по подвалам и мечтают о такой скуке?

- Дмитрий, - Ирина коснулась его руки. Прикосновение было лёгким, как паутина, и таким же бесполезным.

Полина встала так резко, что стул с глухим стуком грохнулся на мраморный пол. Не оглядываясь, вышла из зала, оставив за собой взрыв неловкой тишины за соседними столиками.

Дмитрий вздохнул, не раздражённо, а с чувством выполненного долга. Он восстановил порядок. Пусть и ценой маленького скандала. Его мир держался на простых правилах: за всё платят, всё имеет цену, эмоции - валюта слабаков. В двадцать пять, на своей первой крупной сделке, он чуть не провалился, чувствуя, как пот струится по спине, а руки дрожат. Тогда он заморозил всё внутри себя. И выиграл. Но с тех самых пор носил эту ледяную маску, как вторую кожу.

- Смотрите, - прошептал Артём.

Родители повернулись. На пляже, у самой кромки воды, стоял мужчина в деловом костюме и белых туфлях. Он смотрел на свои мокрые, начинающие чернеть от воды, ботинки с выражением глубокого, почти научного недоумения. Потом медленно, как робот на разряженных батарейках, присел, снял один ботинок и со всей силы швырнул его в море. Потом второй. Встал, босиком, в отутюженных брюках, и замер, глядя на расходящиеся круги.

- Пьяный, - буркнул Дмитрий, отворачиваясь. - Администрация бездействует. Я сейчас…

Он поймал взгляд официанта - молодого парня с идеальной причёской, который стоял у стойки и неотрывно смотрел на кофемашину. Смотрел так, словно видел её впервые. Его губы шевелились, будто он пытался вспомнить заклинание, чтобы заставить аппарат работать.

- Ничего, никуда не ходи, - сказала Ирина быстро, вытирая йогурт с руки Артёма. - Давай просто позавтракаем. Всё хорошо.

***

В подземелье «Сириус Олимпик Отель 5*» властвовала сырость. Гул вентиляторов был похож на дыхание спящего исполина. Дядя Ваха, опустив голову в люк, ковырял в узле задвижки здоровенным разводным ключом.

- Ну как, Махмуд? - спросил за его спиной Артём Волынский.

Голос был спокойный, ровный, без напряжения. Таким голосом отдают приказы, которые не обсуждаются.

- Справлюсь, Артём Викторович. Резьбу сорвало. К вечеру всё будет. - Ваха не оборачивался. - Только прокладку свою поставлю, ваши - одноразовое дерьмо.

Волынский кивнул. Ценил этого джигита. Мастер. Не воровал, не лебезил, работу знал, как свои пять пальцев. В его возрасте и с его-то прошлым это было редкостью.

По рации на его плече захрипел голос:

- Шеф, у главного входа сборище туристов. Требуют автобус в аэропорт. Паника. И по линии МЧС – циркуляр пришел. «Аномальная ситуация в ряде регионов». Рекомендация - ограничить перемещение. Вроде как готовятся объявить карантин…

Волынский поднёс рацию ко рту. Лицо, обветренное, с жёстким, как у памятника, подбородком, не дрогнуло.

- Понял. Пост усилить до двух человек. Никаких автобусов. Кого-то из посторонних пропускали на территорию с утра?

- Только сантехника Вахидова и его племянника. По вашей отметке.

- Хорошо. Конкретику по «аномалии» - жду на моём столе через десять минут.

Он опустил рацию, взгляд упёрся в согнутую спину Вахи. Беспорядки. Паника. Он уже видел сегодняшний рапорт: горничная в корпусе «Б» билась электронной ключ-картой о стену, забыв, как ею пользоваться. Шеф-повар ресторана «Омега-2» смотрел на включённую газовую плиту, держа в руках дымящуюся сковороду, и не двигался, пока его не оттащили. Инциденты. Разрозненные. Но Волынский, отслуживший тридцать лет в структурах, где паранойя была профессиональной необходимостью, видел за этим что-то системное. Что-то, что бьёт не по телу, а по разуму.

Перед глазами встало другое лицо - старик в подвале одного из аулов Сирии, много лет назад во время одной из многочисленных командировок по самым горячим местам Ближнего Востока и Средней Азии. В глазах того старика тоже была пустота. И граната без чеки. Волынский тогда сделал выбор. И с тех пор носил его в себе, как осколок. Сейчас тот же холодный осколок шевельнулся под рёбрами.

- Махмуд, - сказал он тише. - Как закончишь - зайди ко мне. Нужно обсудить аварийные цистерны с водой.

Дядя Ваха наконец вылез из люка, протёр ладонью лоб, оставив чёрный мазок. В его тёмных, умных глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание.

- Проблемы?

- Предосторожность, - отрезал Волынский.

Ваха молча кивнул, но взгляд его стал острым, оценивающим. Он почуял ложь не в словах, а в тоне. В том, как бывший офицер сказал «предосторожность». Так не говорят о плановой проверке. Так говорят о начале осады.

***

Лика закончила наносить хайлайтер - последний штрих к образу «естественной красоты после сна». Шелковый халат сполз с плеча. Идеальный кадр. Она установила телефон на штатив, поправила свет кольцевой лампы.

- Привет, мои хорошие! Проснулась, а за окном - просто сказка! Солнце, море…

Она сбилась. Из окна её люкса, кроме обещанной сказки, доносился нарастающий шум. Не праздничный гул курорта, а смазанный, тревожный гул толпы. Она подошла к балкону, сердце ёкнуло - не от страха, от азарта. Настоящий контент. Не постановка.

Внизу, у парадного входа, копилась толпа. Кричали. Какой-то мужчина в панаме бился в истерике, его держали два администратора. А рядом, у пальмы, стояла женщина в пляжном парео и гладила кору дерева. Гладила медленно, ладонью, снова и снова, с сосредоточенным видом ребёнка, изучающего новый мир.

Лика схватила телефон, включила запись. Голос её стал низким, доверительным, «включённым в момент».

- Ребята, вы не поверите, что тут творится. Что-то нереальное…

Она снимала: истерику, гладящую пальму женщину, когда началась драка перевела камеру на пляж. Зум. На пляже шли двое. Мужчина в мокром, тёмном от воды костюме вёл за руку маленькую девочку в ярком надувном круге. Они шли не к воде, а вдоль кромки, шаг в шаг, как заводные куклы в жутковатом аттракционе. Объектив метнулся вновь к парадному входу, один из мужчин со звериным оскалом оседлал другого и пытался того задушить, толпа отшатнулась

Лика опустила телефон. По лицу, так старательно подготовленному для «сказки», поползла трещина настоящего ужаса. Пальцы похолодели.
Перед глазами всплыло другое лицо - её собственное, пятнадцатилетней, в школьной столовой. Все вокруг сбились в стайки, смеялись, сплетничали. Она сидела одна, сжимая в руке сухой бутерброд. Поклялась себе тогда: я буду знаменитой. Я буду любимой. Я никогда не буду одинокой.
Сейчас за ней наблюдали двести тысяч подписчиков. И она была так же одинока, как тогда. А за окном происходило что-то, от чего пошла мелкая дрожь в коленях.

Она глубоко вдохнула, подняла телефон. Вышла из номера, спустилась по лестнице. Снимала всё: плачущих детей, стариков, замерших на лавочках с пустыми взглядами, охранников, у которых исчезли улыбки. Из лифта выходила семья: мужчина в белой рубашке, властно ведущий за руку жену; женщина с напряжённой улыбкой; девочка-подросток с наушниками, смотрящий на мир с вызовом; и маленький мальчик, прячущийся за её спиной. Петровы. Лика видела их за завтраком. Она сняла их крупно. Дмитрий что-то говорил, жестикулировал. Ирина кивала. Полина посмотрела прямо в камеру - и в её глазах, под слоем подросткового бунта, Лика увидела тот же животный страх, что клокотал у неё в груди.

Лика выложила всё. Все видео, все кадры. Без фильтров, без музыки. Подпись: «Это не шоу. Это Сочи. 7 июля. Помогите нам».

Она обновила ленту. Лайки, комменты… и вдруг - стоп. Кружок загрузки завертелся и замер. «Нет подключения к сети». Она тыкала в экран, выходила, заходила. Белый экран. Пустота.

Её связь с миром, её личность, её двести тысяч глаз - отключились. Телефон в её руке стал просто куском холодного стекла и пластика. Она стояла посреди шикарного лобби, и вокруг неё медленно расползалась тишина, проглатывая последние обрывки криков.

К вечеру солнце повисло над морем огромным раскалённым шаром, заливая мир апокалиптическим багрянцем. Дмитрий Петров вывел семью к бассейну - «подышать, успокоиться». Его решение, как всегда, было рациональным: показать, что всё под контролем. Он говорил о завтрашней экскурсии в горы, о времени отъезда.

Артём смотрел не на отца, а на забор из бамбука, отделявший территорию отеля от пляжа. Там, в щели между стволами, было видно лицо. Женщины. Она стояла неподвижно, смотрела на отель. На её щеке блестела дорожка - то ли от пота, то ли от слёз.

Из главного здания вышел администратор. Тот самый, молодой, с идеальной причёской. Но теперь причёска была растрёпана, пиджак висел на одном плече. Он шёл медленно, мечтательно, прямо к бассейну. Его глаза были широко открыты и пусты, как окна брошенного дома.

- Что он… - начала Ирина.

Администратор дошёл до края, остановился. Взгляд его скользнул по бирюзовой воде, по отражающемуся в ней кровавому небу. Он медленно снял пиджак, аккуратно сложил его на шезлонг. Расстегнул рубашку. И шагнул в воду. Не прыгнул. Вошёл, как в душ. Вода поглотила его ботинки, брюки, рубашку. Он шёл по дну, не пытаясь плыть. Вода сомкнулась над его головой. На поверхности остались только расходящиеся круги.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Дмитрий стоял, парализованный. Его мозг, отточенный на решении задач, выдавал ошибку: «Сценарий не распознан. Действие неадекватно. Невозможно вычислить логику».

И тут появились двое мужчин в чёрной униформе службы безопасности, с лицами, не выражающими ничего. Они не побежали. Спокойно подошли к бассейну. Один снял спасательный круг, но не бросил, а просто положил на бортик. Другой достал из чехла длинный шест с крюком. Работали молча, эффективно. Зацепили тело, вытащили. Мокрое, безвольное. Положили на плитку. Один наклонился, проверил пульс, покачал головой. Второй что-то сказал в рацию. Через минуту подкатили небольшую электрическую тележку. Тело погрузили и увезли в сторону служебных помещений. Всё заняло меньше трёх минут.

И именно в этот момент, будто это был сигнал, завыли сирены. Не одна, далеко. Несколько, с разных концов города. Пронзительный, рвущий душу вой, который накрыл курорт, как саван.

Артём вскрикнул и указал рукой на забор. Там, где стояла женщина, теперь никого не было. Но на песке у бамбука лежал её шлёпанец. Один.

- В номер! - голос Дмитрия сорвался на крик. Он схватил Ирину за локоть, та потянула Артёма. Полина, бледная, с расширенными зрачками, шла за ними, оглядываясь на тёмное пятно воды в бассейне.

Лика, стоявшая в тени пальм, опустила безжизненный телефон. Она смотрела, как увозят тело, как семья Петровых скрывается в стеклянных дверях, как синий вечер быстро поглощает алый закат.

***

На яхте «Заря» в порту Имеретинки Дедушка Морэ зажигал керосиновую лампу. Её жёлтый, неровный свет прыгал по потертым деревянным стенам каюты, отбрасывая на разложенную на столе карту побережья длинные, корявые тени, похожие на трещины.

Он прислушался. Сквозь приоткрытый иллюминатор доносился вой сирен - далёкий, но ясный, как крик раненого зверя. Он кивнул сам себе, будто получил подтверждение.

Медленно, с тихим хрустом суставов, он повернул ключ в замке старого, ржавого сейфа, вмурованного в переборку. Скрипнула дверца.

Внутри лежали аккуратные, бережно уложенные запасы: пачка сухарей в вакуумной упаковке, банка растворимого кофе, несколько шоколадок, фляга со спиртом. И под всем этим - тряпичный свёрток.
Он развернул его. На ладони лежал старый, видавший виды «Макаров». Воронёная сталь была покрыта мелкими царапинами, но на ощупь - идеально чистая, смазанная. Он вынул обойму, проверил патроны, щёлкнул затвором. Звук был чётким, сухим, деловым.

Всё как тогда. В девяностые, когда порядок кончался не с воем сирен, а с тихим щелчком выключателя в подъезде. И тогда выживал не тот, кто был сильнее, а тот, кто помнил, где что лежит, и не терял голову.
Он погасил лампу. В каюте стало темно, пахло деревом, морем и оружейной смазкой. Через иллюминатор пробивался лишь один свет - красный, мигающий. Аварийный фонарь на мачте яхты. Он мигал ровно, без суеты. Раз. Два. Раз. Два. В такт далёким, завывающим сиренам.
Как пульс. Как пульс огромного, раненого города на берегу, который только что перестал быть курортом.