Сезоны жизни

Пролог.

Был пир большой. Кипели споры,

Рождались школы и соборы.

Мир из идей, как из костра,

Пылал и жёг дотла вчера.

Они теснились на амвоне,

Боролись за сердца в загоне,

Звали в поход, сулили рай,

Твердили: «Истину познай!»

Являлись дерзкие пророки,

Строчились трактатов сроки,

Кровь лилась за оттенки слов,

За то, кто первый дал покров

Измученным, кто слаще спел,

Кто этот мир переделить хотел.

Афины, Рим, собор, мечеть —

Всё жаждало зазвенеть,

Перекричать, переписать,

Идеей ближнего попрать.

Но Время шло. И стыла глина

Под пальцами исполинов.

Одни сгорали, как костры,

Другие, не познав игры,

Теряли цвет. Слабела плоть.

Их поглотить спешил Господь

Иных учений, других идей

Гиеной средь глухих степей.

Истлели свитки, стерлись лица,

Им не дано было родиться

В веках. Осталось только три

Знамени на краю зари.

I. Темень

Явилась первая. Из тени,

Из самой ветхой древней сени.

Никто не помнил, когда грядёт,

Но знали — она вечность ждёт.

Её назвали просто — Темень.

В ней не было ни золы, ни семени,

Она сама была итог,

Застывший времени глоток.

Она жила лишь тем, что было,

Что время в кокон укутало,

Что отболело, отцвело,

Что в памяти, как вяз, легло.

В глазах — покой. В улыбке — стужа.

Она казалась всем нам нужной,

Хранящей свитки, ордена,

Где жизнь навек усыплена.

К ней шли за мудростью седой,

За неприступной красотой.

«Смотрите, — шепотом дарила, —

Как вечность точит прах могилы.

Красиво только то, что тленно,

Что носит пепел во вселенной.

В изъяне — суть, в гниенье — цвет,

Иного замысла здесь нет.

Я призрак, тающий во мраке,

Я боль на бархатной подкладке...»

Она носила черный шёлк,

Вплетала в косы терпкий полк

Усопших истин и систем.

И не было страшней проблем,

Чем усомниться в Темени.

Казалось: тронешь — и в пламени

Сгоришь за то, что посмел жить,

А не Памятью дорожить.

Но Время, старый антиквар,

Вдруг опрокинуло нектар

Из чаш. И свет упал на плечи.

«Где ж твой покой и твои речи?

Где красота увядших роз,

Которой ты пугала всерьез?»

Взглянула Темень. И в зрачках

Был только мрак. Вселенский прах.

Ни отблеска, ни полуслова.

Она жила лишь тем, что снова

Не повторить. А значит — нет.

Истлел её живой билет.

Она не умерла — ушла,

Растаяла, как тень со зла.

Ведь прошлое лишь тем полно,

Пока в грядущем есть звено.

А звенья выпали. И тьма

Состарилась, сошла с ума.

И не осталось даже тени

От той прекрасной, древней лени,

Что называла жизнью смерть,

Учила в прошлое смотреть.

II. Искорка

А вот вторая. Боже мой!

Она влетела, как прибой,

Как хохот в храме тишины,

Как треск разорванной струны.

Никто не знал, откуда родом —

Из гроз, из смеха, из погоды,

Из детских драк, из пьяных ссор,

Из фейерверков иль костров.

Назвала себя — Искорка.

В ней не было ни долга, ни срока,

Ни заповедей, ни цепей,

Ни аккуратных алтарей.

Её единственный закон —

Чтоб мир был вечно потрясён.

Она не знала слов «зачем»,

Не строила великих схем,

Не обещала рай и ад —

Ей был смешон любой уклад.

Ей были чужды трон и власть,

Ей было некогда пропасть

В пыли богатства и венцов —

Она любила рвать лицо

У форм, у правил, у идей,

Смеясь, как ветер средь дверей.

И рушились соборы слов,

И плавал разум без основ,

И там, где Темень берегла

Свои архивы и текста,

Где пыль молилась на тома,

Вдруг начиналась кутерьма.

Она смеялась над святым,

Над важным, строгим и пустым,

Над тем, кто с пафосом и вслух

Ковал для вечности свой дух.

«Как можно жить, — кричала, — впрок?

Ведь каждый миг — уже урок!

А если скучно — значит, врут!

Живые так не берегут!»

Она не строила систем,

Не оставляла вечных тем,

Но за её шальным следом

Мир открывался новыми светом:

Не потому, что стал умней,

А потому, что стал живей.

Ей было всё равно — куда,

Кто победит, чья правота.

Ей важно было — чтоб искрилось,

Чтоб что-то новое родилось,

Чтоб мир не спал, не каменел,

Чтоб каждый хоть чуть-чуть хотел

Не сохранить, а подорвать,

Не поклоняться — а играть.

III. Воскресенье

А третий... Третий был другим.

Он пах полями и сырым

Осенним ветром и тоской

От мысли: «Кто же я такой?»

Его назвали — Воскресенье. Странно:

В нем не было ни грамма плана,

Ни эстетизма, ни игры.

Он строил избы и дворы,

Он сеял рожь, косил траву,

Он проклинал свою молву.

Метался, искал и ревновал,

В себе он истину ковал.

Прошел сквозь ужас и любовь,

Где закипает в жилах кровь,

Где бабы, сеялки, покос,

Где детский, искренний вопрос:

«Зачем всё это? Для чего?

Кто даст мне силы для него?»

Он проклинал философов,

Срывался с тихих берегов,

Хотел застрелиться, забыть,

Не верить, не любить, не быть.

Но утром выходил во двор,

Смотрел на зелёный бугор,

Как солнце красило скирду,

И застывал. Как на беду,

Вдруг понимал: а жизнь идёт.

И мужики несут свой пот,

И бабы стряпают пирог,

И дочь бежит через порог.

И в этой суете простой,

Не книжной, не святой, не злой,

Он находил такой ответ,

Какого не было в газет

И в толстых трактатах идей,

Что мучили его, как змей.

Он понял в час, когда упала мгла,

Когда тень Темени ушла,

Когда смеялась Искорка в окне,

Не кланяясь ни сну, ни седине.

«А правда в том, что Бога нет

В сухих законах и побед,

Ни в красоте увядших роз,

Ни в смехе, прячущем всерьез.

Он не вверху. И не в былом.

Он здесь. Он в этом, за столом,

Где дети просят молока,

Где душистый запах пирога,

Где надо пахать, а не ждать,

Где просто жить — и не роптать,

Где каждый миг — и есть Творец,

А не загробный образец».

Он понял: истина не в том,

Что строишь каменный ты дом,

А в том, что строишь для того,

Кто рядом. В сердце. Ничего

Важней нет этого. Ни веры,

Ни философской хитрой меры.

Он жил не для идей — для тех,

Кто делит с ним и смех, и грех.

Эпилог

Так встали трое на ветру,

На самом крае, на виду.

Одна ушла. Её уж нет.

Она была прошлого портрет,

Красивый, томный, не простой,

Но с пустотой, с померкшею душой.

Другие двое — на посту,

На самом видном, на свету.

Одна — хохочет, создавая

Миры, где радость лишь простая,

Где хаос — это не беда,

А вечной жизни маета.

И в этом хохоте — намёк,

Что затевает огонек

Что-то такое, от чего

Вздрогнет устоев торжество.

Второй — молчит. Пашет, растит,

В земле, как корень, он сидит.

Не спорит с небом, не зовёт,

А просто верует и ждёт,

Что в этом малом, в этом здесь,

Откроется такая весть,

Что все идейные бои —

Лишь тени. Главное — в любви,

В простой, земной, большой любви,

Что держит небо на крови.

Им не делить вселенной трон.

Им не решать, кто прав, кто сломлен.

Они — два разных полюса,

Две правды, два живых роса.

Одна — искра, другой — свет

Тиши. Им вместе жить сто лет.

Она взрывает, он растит.

Она парит, он в землю вбит.

А сонм великих, мертвых лиц,

Разбитых вдребезги тигриц

Идей, что в прошлом канули давно, —

Лишь пыль на кончиках ресниц

У Времени, что смотрит вниз,

Как мир, пройдя земное дно,

Сам выбрал жизнь. Не раздирая

Себя войной от края рая,

А просто встав и рассвело.

Им стало вдруг легко, тепло.

Идеи спят. А человек

Живёт свой тихий век.