Сфера искусств

Марк откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Пальцы сами заскользили по тыльной стороне запястья правой руки, где тонкие линии фигур Лихтенберга разбегались красноватыми ветвями. Он не пытался стереть их. Скорее, это был неосознанные ритуал перед каждым важным событием. Прикосновения успокаивали. Он больше не совершит ошибок. Никогда.

Марк открыл глаза. Привычная обстановка рабочего кабинета. Все вещи на своих местах и разложены с геометрической точностью. Даже репродукция «Постоянства памяти» его обожаемого Дали на стене не нарушала царивший ледяной порядок. Приглушённое жужжание посетителей галереи за стеной немного отвлекало, но Марк не любил быть в тишине. Ему нравилось находить гармонию в нестройных нотках чужой жизни — в их несовершенстве он видел вдохновение, заставляющее творить.

Приятный женский голос виртуального ассистента объявил о посетителе:

— Нина Валерьевна Томская. Приоритет: высокий.

Марк хотел возразить, но дверь уже бесшумно отъехала в сторону, явив хрупкую фигурку в лёгком голубом платье. Девушка по-свойски впорхнула в комнату. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост, качнулись, и выбившиеся пряди окончательно закрыли её лицо. Нина недовольно фыркнула и по-детски неуклюже убрала их за уши.

— Ты как перед расстрелом, — заметила она вместо приветствия. — Все будут в восторге, так что перестань терзать свою несчастную руку.

Марк грустно усмехнулся и убрал пальцы с запястья.

— И я рад тебя видеть, — он встал из-за стола, встречая гостью. — Кажется, ты сегодня одета не по погоде.

— Что? — Девушка оглядела себя. — Тебе не нравится моё платье?

— Нравится. Отличный винтаж. Ты похожа на путешественницу во времени. Прибыла в моё сегодня, чтобы стащить разработки в свой XXI век? — попытался пошутить Марк.

Нина не ответила. Она прошла к широкому окну-экрану, где транслировался вид на Новосибирск с высоты птичьего полёта.

— Опять любуешься суррогатными картинками? — сказала она, не поворачиваясь.

Марк встал рядом, наблюдая за тем, как солнечные лучи разбиваются о гигантские кристаллические здания Академгородка.

— Город моего детства, — пожал плечами он. — Помогает сосредоточиться на работе.

Девушка подняла на Марка блестящие карие глаза:

— Твой отец гордился бы тобой. Он всегда верил, что нейронауки и искусство однажды сольются.

— Мой отец был гением. Жаль, что я не унаследовал его талант, — с тоской отозвался Марк. — Вместо этого я… создал Сферу.

Нина повернулась к нему, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на нежность:

— Да, ты создал Сферу. Сферу, которая изменит мир больше, чем любая нейрохирургическая операция. Если бы твоя мама была рядом, она сказала бы тоже самое. Помнишь, как звучал Рахманинов в её исполнении. Концерт для фортепиано №2?

Марк вздохнул:

— Мама всегда говорила, что настоящее искусство должно оставаться загадкой, — ответил он. — Знаешь, иногда я чувствую себя злым духом, похищающим у людей солнце.

— Фу, Марк, — Нина сморщила тонкие губы. — Не слишком ли много пафоса?

Марк опустил голову:

— Не знаю. Я уже ни в чём не уверен. Моя Сфера — это не просто новый формат понимания искусства. Она меняет саму природу восприятия. А что, если она полностью дешефрует искусство? — Он секунду помолчал. — Скажи мне, ты готова к такому?

Нина положила руку на его плечо. Марк вздрогнул.

— Ты сам не понимаешь, какую грандиозную вещь создал. И как твой лучший друг, я советую выкинуть из головы все сомнения. Ты не дешифровал искусство. Ты открыл новый язык. Твоя Сфера — это, — она запнулась, подбирая слова, — не формула, не сухие данные. Это мост. Да, точно! Мост между мирами, между ощущениями. Разве это не прекрасно?

Марк на мгновение прикрыл глаза. Он хотел верить Нине. В синестезии нет ничего страшного. Уж он-то точно знает — странная особенность чувствовать вкус музыки и слышать цвета была с ним всегда. А Сфера, Сфера — это попытка сделать тот самый волшебный мир доступным каждому.

— А ты знала, что «Подсолнухи» Ван Гога пахнут мёдом и корицей? Странно, правда? — Марк отошёл от окна к центру комнаты, где парила голограмма Сферы — идеально круглое пространство, обвитое плотной сетью тончайших пульсирующих проводов. — Логично, что должны быть подсолнухи, а на самом деле… — Он резко обернулся к девушке. — А что, если это просто…

— Безумие? — закончила Нина, склонив голову набок.

— Именно, — кивнул Марк. — Что если человеческая психика не предназначена для такой полноты восприятия?

Нина подошла к голограмме, её пальцы прошли сквозь мерцающую структуру Сферы, вызвав рябь в проекции.

— Марк Александрович, — произнесла она с театральной серьёзностью, — когда ты был маленьким, тебе случайно не рассказывали о первом публичном киносеансе? Говорят, люди вскакивали со своих мест, испугавшись надвигающегося на них поезда. А сейчас? Виртуальная реальность стала нашей повседневностью.

Губы Марка дрогнули в улыбке.

— Ты серьёзно сравниваешь меня с Люмьерами или пытаешься подбодрить?

— А что тебе больше нравится? — подмигнула Нина.

Марк хотел ответить, но системный ассистент вновь подал голос:

— Марк Александрович, Комитет по регулированию сознательных алгоритмов ожидает в конференц-зале. Прошу обратить внимание, что до запланированного времени презентации осталось семнадцать минут и тридцать восемь секунд.

Марк и Нина обменялись взглядами.

— Сфера — это не искусственный интеллект в классическом понимании, — проворчал Марк, направляясь к двери. — Но «комиссия по этикетке» всегда найдёт, к чему придраться.

— «Комиссия по этикетке», — рассмеялась Нина. — Забавное название для государственного надзорного органа. Хотя, кто сказал, что в XXII веке бюрократия умрёт?

Марк обречённо махнул рукой, а Нина в ответ послала ему воздушный поцелуй:

— Иди и порази их, Марк Лавров.

Он кивнул, слегка коснувшись запястья в последний раз.

— Увидимся на той стороне, — произнёс Марк и решительно вышел из кабинета.

Через минуту он уже входил в конференц-зал, в котором уже сидели пять членов Комитета. Они расположились полукругом, как на неформальном судебном заседании, где Марку отводилась роль обвиняемого.

— Семнадцать минут до официальной презентации, а вы уже здесь, — Марк попытался замаскировать раздражение под вежливой улыбкой. — Такой энтузиазм. Я удивлён.

Председатель комиссии, Валентин Геннадьевич Перов, высокий мужчина с аккуратно подстриженной бородкой, поднялся навстречу.

— Марк Александрович, мы решили, что будет полезно увидеть процесс подготовки, — сказал он с интонацией, не допускавшей возражений. — Чтобы лучше понять принцип работы вашего изобретения. Как вы его называете? — он демонстративно зашуршал бумагами на столе. — Ах да, Сфера.

Марк с неприязнью отметил, как председатель почти по слогам выговорил слово «Сфера».

— Разумеется, — натянуто улыбнулся Марк. — Хотя предварительное знакомство с технической документацией, которую я отправлял две недели назад, существенно облегчило бы наш диалог.

— Мы ознакомились, — сухо ответила женщина слева от председателя. Марк узнал Елизавету Михайловну Лисовскую. Её напряжённо сжатые губы и идеально прямая спина выдавали представителя силового ведомства. Правда, никто точно не знал, какого именно. — Но документация — это одно, а практическая демонстрация — совсем другое.

Ещё один «комитетчик», сидевший в самом углу, вдруг подался вперёд. Виктор Павлович Дронов — создатель первых ограничительных алгоритмов для искусственного интеллекта и известный скептик в вопросах технологических новшеств. Его и без того узкие глазки, сощурились в приступе плохо скрываемого недоверия:

— Лавров, давайте начистоту, — он даже не попытался использовать формально-вежливое обращение. — Вы предлагаете немыслимое — прямой мост между нейронными сетями и человеческим мозгом. И это после всех запретов на нейросинаптический интерфейс 2126 года.

— Это не совсем так, — Марк подошёл к стене и активировал голограмму Сферы в центре зала, наполнив помещение голубоватым мерцанием. — Сфера не создаёт прямых связей с мозгом. Она работает через временные нейросенсоры, которые считывают и адаптируют данные. Другими словами, в дело идут уникальные паттерны биоэлектрических сигналов конкретного организма. Сфера использует простейшие резонансные импульсы на биочастотах носителя. Воздействие прекращается сразу после выхода из Сферы — поле матрицы совместимости ограничено её контурами. Постоянного подключения нет и быть не может.

— Но воздействие на психику... — начала было Лисовская.

— Не больше, чем от прослушивания музыки, — быстро парировал Марк и подошёл к голограмме. — Но эффект качественно иной. Смотрите.

Он провёл рукой по проекции и голубой шар развернулась, демонстрируя внутреннюю структуру.

— «Звёздная ночь» Ван Гога, — произнёс Марк, и внутри голограммы возникло изображение знаменитой картины. — Что вы видите, Елизавета Михайловна?

Женщина презрительно выдохнула и ответила, почти не размыкая губ:

— Картину.

— Верно, — кивнул Марк. — А теперь представьте, что один взгляд на шедевр вызывает целый поток ощущений. Вы чувствуете температуру воздуха той ночи, ощущаете запах цветущих деревьев, слышите внутренний монолог Ван Гога. И даже — переживаете эмоции, которые испытывал художник в момент создания.

Марк сделал паузу и добавил:

— Однако уникальность Сферы идёт дальше. Она не просто транслирует заложенные ощущения. Она создаёт синтез между опытом художника и личным опытом зрителя. Каждый человек привносит в этот процесс свои воспоминания, свои эмоции. Получается своего рода диалог между создателем произведения и тем, кто его воспринимает. Абсолютно индивидуальный для каждого посетителя.

— Именно это и вызывает наши опасения, — Перов подошёл ближе к голограмме. — Откуда система берёт эти эмоции? Какой алгоритм их генерирует? И кто это контролирует?

Марк поджал губы. Он объяснял механику уже десятки раз — и в документации, и на предварительных слушаниях.

— Система не генерирует эмоции, — ответил он, стараясь говорить как можно сдержаннее. — Она воссоздаёт их на основе исторических данных, биографических материалов, писем художников, дневников современников. Плюс нейроанализ мазков, техники рисования, композиции. Это прозрачный процесс. Соединение с опытом человека происходит через тонкую настройку нейросенсоров — они считывают базовые эмоциональные паттерны и адаптируют контент, чтобы создать резонанс с личными воспоминаниями.

— Даже если эта Сфера начнёт транслировать «Чёрные картины» Гойи? — резко вмешался Дронов. — Или Мунка с его «Криком»? Вы предлагаете зрителям погрузиться в состояние психического расстройства? А если у человека есть личные переживания, которые резонирует с этими тёмными эмоциями? Что будет тогда? Это же вызовет непредсказуемую реакцию!

Марк сжал кулаки, почувствовав, как ногти впиваются в ладони:

— Виктор Павлович, — он выдержал паузу. — Вам доводилось читать «Идиота»?

— На что вы намекаете, Лавров?

— Я говорю прямо, Виктор Павлович. Когда вы читаете Достоевского или, допустим, Кафку, разве вы не погружаетесь в мир их персонажей? Разве не переживаете их страдания? Разве ваш личный опыт не влияет на то, как вы интерпретируете текст? Так вот Сфера всего лишь делает этот опыт более полным, более…

— Более опасным, — выкрикнул Дронов и вскочил со своего места. — Мы последние тридцать лет ограничиваем возможности искусственного интеллекта, потому что понимаем риски. А вы, Лавров, предлагаете нам устройство, которое способно вызвать массовые нейропсихические расстройства!

— Это преувеличение, — вдруг тихо вмешалась молчавшая до этого момента четвёртая участница Комитета, маленькая и довольно сморщенная женщина. По всему было видно, что она не придерживалась общепринятой модели добровольного омоложения. — Как специалист по нейропсихологии я не могу с вами согласиться.

Дронов выпучил узкие глазки:

— Алсу Арсеновна, я вас не понимаю! Вы считаете, что подобные провокации, — он задыхался от эмоций, — да ещё и под соусом высокого искусства, могут иметь право на существование?

Женщина легко качнула головой и сложила руки в замок.

— Я считаю, что описанный вами сценарий — это потенциальное развитие событий. Но вопросы действительно есть. Марк Александрович, как система контролирует интенсивность переживаний? Особенно учитывая, что каждый человек привносит свой уникальный эмоциональный багаж?

«Наконец-то разумный вопрос», — отметил про себя Марк.

— Существует многоуровневая система безопасности, — он активировал новую проекцию, демонстрирующую схемы защиты. — Во-первых, у каждого посетителя при входе в Сферу проводится мгновенное сканирование психоэмоционального состояния. Во-вторых, интенсивность настраивается индивидуально. В-третьих, встроены протоколы немедленного отключения при первых признаках дистресса. Система анализирует не только базовые показатели — пульс, давление, активность мозга и тому подобные — но и тонкие нейронные паттерны, связанные с травматическими воспоминаниями, — последнюю фразу Марк адресовал Дронову, но вдруг заметил, как пятый «комитетчик», Олег Николаевич Мамаев, человек лет пятидесяти, с быстрыми, цепкими глазами, оживлённо делает заметки в своём планшете.

— Позвольте конкретный пример, — внезапно сказал Мамаев, словно почувствовав на себе изучающий взгляд Марка. — Ваш тёзка — Марк Ротко. Как ваша система работает с такими неоднозначными случаями?

Марк искренне улыбнулся:

— Отличный пример! — Он начертил в воздухе какой-то символ и в центре голограммы появилось изображение одной из картин Ротко. Неровные прямоугольники вызывающе тёмных тонов глубокого бордового и чёрного цветов. — Ротко говорил, что его картины должны захватывать зрителя полностью. В Сфере происходит именно это — человек оказывается внутри цвета. Представьте, вы плаваете в бордовом океане. Система транслирует ощущение медитативного покоя, смешанного с лёгкой тревожностью. Интригует, не правда ли? — Марк сделал паузу и продолжил: — А теперь давайте предположим, что у одного индивидуума бордовый цвет ассоциируется с закатом над морем. Такое милое воспоминание из детства — тёплое, спокойное. У другого — с кровью и опасностью. Так вот, Сфера не подавляет эти личные ассоциации, но помогает увидеть их через призму авторского замысла. Это не навязывание чужих эмоций, а скорее расширение собственного эмоционального словаря.

— Но это же чистой воды субъективщина! Ваша личная интерпретация, — прищурился Дронов.

— Нет, — твёрдо возразил Марк. — Это реконструкция, основанная на фактах. Ротко оставил множество заметок. Плюс, мы используем данные исследований эмоционального воздействия цвета на мозг. А субъективное прочтение, — он пожал плечами, — оно всегда присутствует в искусстве. Сфера всего лишь делает этот процесс более осознанным.

Перов задумчиво погладил свою аккуратную бородку.

— Всё это звучит впечатляюще, — кивнул он. — Но должен заметить, масштаб воздействия вашей Сферы беспрецедентен. Мы не можем одобрить открытие художественной выставки с использованием подобной технологии без дополнительных клинических испытаний.

Марк застыл на месте.

— Что значит «не можем одобрить»? — медленно произнёс он. — Клинические испытания проводились последними версиями специализированных нейросетей с учётом разных фокус-групп в нескольких независимых лабораториях. В том числе и государственных. Никаких серьёзных побочных эффектов не выявлено. Все данные я своевременно предоставил Комитету.

— Изменение восприятия цвета у пятнадцати процентов потенциальных испытуемых — это несерьёзный побочный эффект? — поднял бровь Дронов.

— Временное изменение! — Повысил голос Марк. — Длительностью не более трёх часов. Это естественная нейропластичность мозга, он адаптируется к новому опыту.

— Какова точность полученных данных? — строго отрапортовал Лисовская.

— Более девяноста восьми процентов, — ответил Марк, ощущая горячую волну в груди.

— Но не сто?

— Нет.

— Тогда у нас нет выбора. Мы обязаны проверить ваши виртуальные данные в настоящих исследованиях, — с презрительной ухмылкой заключила она.

— Но существующие технологии, как и живые исследования, не дают более точных результатов. Я не вижу смысла затягивать процесс! — уже не прикрываясь деланной вежливостью, возмутился Марк.

Алсу Арсеновна подняла руку, призывая к спокойствию.

— Марк Александрович, возможно, нам стоит рассмотреть компромиссный вариант. Ограниченная демонстрация для специалистов, дополнительные наблюдения...

— О чём вы говорите?! — перебил её Марк. — Сфера — это не исследовательская машина, не аппарат контроля, принуждения или ещё чего похлеще! Она создана ради искусства! Я работал над ней шесть лет! Вы понимаете? Шесть лет своей жизни! И теперь вы говорите мне, что всё отменяется?

— Именно это мы и говорим, — невозмутимо кивнул Перов. — Безопасность превыше всего, уж вы-то должны это понимать.

Марк почувствовал, как его желудок сжимается в пульсирующий узел. Нескончаемые часы исследований, дни и ночи, вложенные в этот проект, — всё, над чем он так усердно работал, перечёркнуто решением пяти человек, которые даже не потрудились вникнуть в суть.

— Безопасность? — тихо произнёс он со зловещей ухмылкой. — Вы говорите о безопасности, но на самом деле думаете о страхе. Страхе перед новым, непонятным, перед тем, что может изменить ваш привычный мир.

Лицо Дронова побагровело.

— Не смейте обвинять нас в некомпетентности, Лавров! Где были вы, когда первые нейроинтерфейсы вызвали эпидемию диссоциативных расстройств 2112 года? Вы видели последствия своими глазами? А я видел! И я не позволю повторения этой катастрофы!

— Ваша Сфера, — растягивая слова произнёс Перов, — потенциально может стирать границы реальности. Между собственными эмоциями человека и навязанными извне. А это, если говорить начистоту, даже не вопрос безопасности. Речь может идти о сохранении человеческой идентичности.

Марк демонстративно сжал челюсти. Он мог ещё долго спорить, приводить аргументы — но вдруг осознал бесполезность любых доводов. Люди, сидевшие в его галерее, не хотели понять его. Для них Сфера была очередной опасной технологией, которую нужно контролировать, ограничивать, запрещать.

Марк машинально потянулся к рисунку на запястье, но остановился. Нет. Не сейчас.

Олег Мамаев, до этого внимательно наблюдавший за спором со странной улыбкой, наконец вмешался:

— А что, если мы рассмотрим вопрос с другой стороны? — он зачем-то подмигнул Марку. — Скажите, Марк Александрович, на самом деле Сфера не просто позволяет переживать искусство по-новому. Она меняет само определение искусства, не так ли?

Марк машинально кивнул:

— Полагаю, что так, — признал он.

— Отлично! — Вскрикнул Мамаев, и остальные члены комиссии вздрогнули. — В этом, безусловно, есть потенциальная опасность. Но и потенциальная ценность. Вы согласны?

Марк почувствовал неожиданную поддержку и вдруг заговорил быстро, эмоционально:

— Импрессионисты тоже когда-то считались разрушителями устоев. Цифровое искусство не признавалось десятилетиями. Сфера — это просто следующий шаг.

— Шаг куда? — тихо спросила Алсу Арсеновна. — В мир, где граница между реальностью и иллюзией настолько размыта, что человек не сможет найти себя?

— Или в мир, где понимание искусства достигнет новых высот, — возразил Марк. — Где эмпатия станут не просто словом, а реальным опытом.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Мамаев вновь уткнулся в свой планшет и больше не улыбался. Остальные члены Комитета обменивались многозначительными взглядами.

Тишину прервал глубокий вздох Перова.

— Предлагаю голосовать, — произнёс он. — Кто за временный запрет использования проекта «Сфера» до проведения дополнительных исследований?

Дронов и Лисовская немедленно подняли руки. Алсу Арсеновна помедлила, но тоже подняла. Мамаев, не отрываясь от экрана покачал головой, но руку не поднял.

— Три голоса за, — констатировал Перов. — Один против. Решение принято.

Он повернулся к Марку:

— Мне жаль, Марк Александрович. Ваша работа, несомненно, инновационна и ценна. Но мы не можем рисковать.

Слова обрушились на Марка лавиной обжигающего холода:

— Вы даже не понимаете, от чего отказываетесь, — прошептал он. — Какие возможности уничтожаете.

Глаза Марка защипало от слёз. Он отвернулся и увидел в дверях силуэт Нины. Неподвижная фигурка с опущенными плечами.

— Что случилось? — спросила она, входя в комнату.

— Ничего особенного, — ответил Марк, стараясь незаметно утереть глаза, — «комиссия по этикетке» решила, что им удобнее запретить то, что они не понимают.

— Марк Александрович! — возмутилась Лисовская.

— Нет, — Марк поднял руку, останавливая её. — Я выслушал вас. Теперь вы выслушайте меня. Вы боитесь, что Сфера изменит людей. Вы правы — она изменит. Как изменили их книги, кино, интернет, виртуальная реальность. Но вместо того, чтобы помочь изменению стать лучше, вы просто запрещаете его.

Он повернулся к Нине:

— Нам нужно отменить выставку. Комитет считает, что публика не готова к новому опыту искусства.

Нина непонимающе переводила взгляд с чуть опухшего носа Марка на лица членов Комитета:

— Это плохая шутка? Или ты говоришь серьёзно?

Марк молча кивнул и вновь обратился к собравшимся:

— Я принимаю ваше решение. Но знайте, искусство всегда находило способы преодолеть барьеры, и Сфера — не исключение.

Перов встал и протянул руку:

— Марк Александрович, я действительно надеюсь, что мы ошибаемся. Но у нас нет права на ошибку. Слишком высока цена.

Марк внимательно посмотрел в абсолютно равнодушные глаза председателя и после секундного колебания сухо пожал протянутую ладонь.

— А теперь, прошу прощения, но меня ждут дела. Всего хорошего.

Марк повернулся и решительно вышел из зала. Теперь он точно знал, что должен сделать.

Нина догнала Марка в коридоре и беззвучно пошла рядом. Только когда они вернулись в кабинет, она спросила шёпотом:

— Что это было, Марк? Почему ты не боролся?

Марк посмотрел на панораму Новосибирска. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая верхушки корпусов в пылающий алый — почти такой же, как на полотнах Ротко.

— Забудь про них, — твёрдо произнёс он, — теперь мы играем по своим правилам.

Нина нахмурилась и скрестила руки на груди:

— По каким ещё правилам, Марк? О чём ты говоришь? Объясни толком, что произошло на презентации?

Марк отмахнулся:

— Уже не важно.

— Погоди, что значит «не важно»?

Но Марк не слушал.

— Ника, — обратился он к виртуальному ассистенту, — члены Комитета всё ещё в галерее?

— Нет, Марк Александрович, — немедленно ответил невидимый голос. — Господин Перов и остальные покинули здание две минуты назад. Их транспорт только что отбыл от главного входа.

Марк удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Сколько гостей приглашено на завтрашнюю выставку?

— Подтверждено присутствие двухсот восьмидесяти семи человек, — отозвалась Ника. — По вашей просьбе я включила в их число представителей прессы, искусствоведов, инвесторов, деятелей культуры и науки. Желаете получить полный список?

— Марк! — Нина шагнула к нему. — Ты меня слышишь? Что происходит? Я знаю этот взгляд. Что ты задумал?

Марк обернулся к девушке, и она вздрогнула, заметив ледяную улыбку на его губах.

— Ника, — продолжил Марк, не отрывая взгляда от распахнутых глаз Нины, — выбери самых влиятельных людей из приглашённых. Критики, коллекционеры, журналисты, кто там ещё? Ты поняла? Только ведущие специалисты.

— Конечно, Марк Александрович.

— Да чёрт тебя побери, Марк! — Нина повысила голос. — Какого лешего ты творишь?!

— Примерное количество? — Казалось, Марк вовсе не замечал девушку, хотя смотрел на неё в упор.

— Я отметила тридцать пять ключевых персон, — ответила Ника.

Марк задумчиво потёр подбородок:

— Тридцать пять... Не густо. Хотя, ладно. Ника разошли им новые приглашения. Сообщи, что по решению Комитета официальная выставка отменена, но избранные гости могут посетить эксклюзивный закрытый показ.

— Хотите изменить время и локацию выставки?

— Нет, — он мгновение помолчал. — Остальным отправь письма с извинениями. И проследи, чтобы завтра в галерею смогли попасть только…

— Марк, ты с ума сошёл?! — Нина схватила его за плечи. — Так нельзя! Если ты проведёшь выставку вопреки решению Комитета, тебя не просто оштрафуют — тебя привлекут к ответственности! Ты понимаешь, что делаешь?

Марк аккуратно снял тонкие руки со своих плеч.

— Не беспокойся за меня. Я всё прекрасно понимаю, — он отвернулся и отошёл на несколько шагов. — Ника, отправь сообщения немедленно.

— Марк, прошу тебя, — в голосе Нины звучало отчаяние, — остановись. Подумай. Можно подать апелляцию. Через пару месяцев...

— Через пару месяцев? — Марк резко обернулся. — Потом ещё пара месяцев. И ещё. Бумаги, разрешения, проверки. Нет, Нина. — Его голос звучал зловеще спокойно. — Они никогда не поймут. Они боятся. Понимаешь? А я не могу больше ждать. Не хочу и не желаю. Шесть лет я отдал Сфере. Шесть лет, Нина. И ради чего?

— Приглашения разосланы, Марк Александрович, — мелодично сообщила Ника. — Уже получено одиннадцать подтверждений.

— Превосходно, — кивнул Марк и обратился к бледной девушке: — Я не прошу тебя делать это вместе со мной. Я прошу не мешать… как друга.

Нина на секунду насупилась, а потом вскинула голову:

— Хочешь сломать свою жизнь? — Она ткнула Марка пальцем в грудь. — Твоё дело. Но я тебя не оставлю, — девушка посмотрела куда-то в центр потолка, — Ника, внеси меня в список приглашённых.

Марк вздрогнул и положил пальцы на запястье.

— Конечно, Нина Валерьевна. Как только получу подтверждение, — отозвался голос ассистента.

— Нина, не надо. Я все сделаю сам.

— Ну уж нет. Подтверждай!

— Нина…

— Не желаю ничего слушать! Ты даже в детстве не мог меня переспорить, поэтому не пытайся. Ну?

Марк глубоко вздохнул:

— Если я откажу, ты всё равно найдёшь способ?

— Конечно, — улыбнулась девушка, и Марк почувствовал, как непроизвольно улыбается в ответ.

— Всегда добивалась своего. Ника, внеси её в список. Я подтверждаю.

В полдень следующего дня в галерее было непривычно мало посетителей — около тридцати человек, одетых с элегантной небрежностью, свойственной элите мира искусства. Их шаги и неспешные разговоры растворялись в негромкой фоновой музыке и лёгком шипении игристого.

В центре просторного, высокого зала парила Сфера — дрожащая, переливающаяся голубоватым светом конструкция диаметром около четырёх метров. Она левитировала в нескольких сантиметрах от пола и еле заметно пульсировала.

Среди гостей Марк заметил Нину. В чёрном облегающем платье она казалась призраком из прошлого, аристократкой из забытых времён, когда люди предпочитали настоящие драгоценные камни синтетическим, телепатию считали чудом. Она порхала между приглашёнными, что-то объясняла, жестикулировала, улыбалась… и вдруг замерла, вглядываясь куда-то в пространство зала, а затем резко направилась в сторону Марка. Её лицо стало холодным и напряжённым.

— Марк, у нас проблема, — шепнула она, оказавшись рядом. — Мамаев здесь.

— Кто? — Марк понял её не сразу.

— Мамаев, тот, что из Комитета. Стоит у колонны. Вон там, — Нина кивнула в сторону Сферы.

Марк проследил за её взглядом и похолодел — Нина не ошиблась. Мамаев стоял со своим неизменным планшетом в одной руке и бокалом в другой и внимательно разглядывал Сферу.

— Как он здесь оказался? Список был закрытым!

— Не знаю, — Нина прикусила губу. — Что будем делать?

Марк обхватил запястье и глубоко вздохнул:

— Я должен с ним поговорить.

— А может не надо? — Вцепилась в его локоть Нина.

В ответ Марк молча похлопал девушку по плечу, и направился к Мамаеву. Колени предательски подрагивали, во рту пересохло.

— Марк Александрович, — Мамаев повернулся к Марку и улыбнулся, как старому другу, когда тот приблизился. — Ваша Сфера чудесна. И показ организован превосходно, особенно учитывая, что выставка была запрещена.

Он засунул планшет под мышку и протянул руку. Марк крепко пожал её:

— Олег Николаевич, какой сюрприз. Признаться, не ожидал увидеть вас здесь.

— Ещё бы, — Мамаев негромко рассмеялся. — А это дерзкий ход с вашей стороны. Закрытый показ для избранных — смело.

— Как вы узнали?

«Комитетчик» наклонился ближе и заговорщически прошептал:

— Я двадцать лет в кибербезопасности, Марк Александрович. Не обижайтесь, но ваши коды доступа весьма примитивны.

Он покосился на свой планшет, и Марка осенило:

— Вчера на презентации, верно? А я по наивности решил, что хоть кому-то из Комитета была интересна моя работа, — с досадой отметил Марк. — И что теперь? Вызовите охрану? Опечатаете галерею?

Мамаев отпил из бокала и покачал головой:

— Вовсе нет. Я здесь как частное лицо. Считайте меня просто заинтересованным зрителем.

Марк нахмурился:

— Не понимаю. Чего вы хотите?

— Видите ли, — Мамаев кивнул в сторону Сферы, — в Комитете считают, что ваше изобретение слишком революционно и нарушает некоторые принципы регулирования нейроинтерфейсов.

— Я в курсе, — Марк скрестил руки на груди. — Вы пытаетесь сказать, что тоже согласны с этим?

— Официально — да. Но лично, — Мамаев пожал плечами. — Марк Александрович, я здесь потому, что ваша Сфера — это прорыв. Я хочу увидеть, как она работает.

— И только?

— И только.

— Что ж, показ скоро начнётся. Возможно, вы успеете посетить Сферу до закрытия выставки.

— Кажется, вы не поняли меня, Марк Александрович, — Мамаев прищурил свои острые глазки. — Я обязательно должен это сделать.

Марк вопросительно поднял брови, а «комитетчик» одним глотком осушил бокал и тихо заговорил вновь:

— Двенадцать лет назад я потерял дочь. Нейроинтерфейс первого поколения. Слишком поздно выяснилось, что в нём был баг, который… Впрочем, уже не важно… Несчастный случай, — Мамаев помедлил, как будто собирался с духом. — Моя Эля была художницей. Когда я прочитал о вашей технологии, о том, как Сфера подбирает произведение искусства, исходя из личного опыта человека, как она позволяет не просто видеть, а чувствовать, я решил… — он тяжело вздохнул, — выбора у вас всё равно нет, Марк Александрович.

Марк нервно сглотнул:

— Олег Николаевич, я не могу гарантировать, что Сфера…

— Это абсолютно не важно! Мы не узнаем, пока не попробуем, — он всучил Марку пустой бокал. — Как представитель Комитета я не могу открыто поддерживать технологию, нарушающую директивы. Но как отец — не могу упустить такой шанс. И я рискую не меньше вашего, находясь здесь.

— Почему я должен вам верить? — спросил Марк, глядя на пустой бокал так, как будто он вот-вот взорвётся.

— Потому что, — Мамаев положил руку на плечо Марка, — я единственный, кто может защитить вас, когда всё это выйдет наружу. А оно выйдет, Марк Александрович. Обязательно. Разве вам не нужен влиятельный союзник?

Марк задумался лишь на мгновение:

— Хорошо, — холодно кивнул он. — Подождите здесь, пока я представлю гостям Сферу.

— Разумеется, — расплылся в лисьей улыбке Мамаев.

Но Марк уже направлялся к центру зала.

— Чего он хотел? — Нина словно материализовалась из воздуха. — На тебе лица нет.

— Он хочет испытать Сферу. Прямо сейчас.

Девушка распахнула глаза:

— Что?! Но ты же отказал ему?

— Я согласился.

— Ты с ума сошёл? Он же из Комитета!

— Я знаю, кто он, — тихо ответил Марк. — Доверься мне.

— Марк, опомнись!

— У тебя есть другие предложения? — Резко ответил Марк. Девушка растерянно хлопала ресницами, но молчала. — Я так и думал.

Он отдал Нине пустой бокал и громко произнёс:

— Господа! Прошу вашего внимания. Мы начинаем демонстрацию.

Гости оживились, по залу пробежали громкие одобрительные шепотки. Марк занял центральное место перед Сферой.

— Шесть лет назад я затеял разработку устройства, которое изменит наше восприятие искусства. Изменит навсегда, — начал он. — И вот — Сфера перед вами, — толпа взорвалась аплодисментами, но Марк жестом успокоил присутствующих. — Позвольте представить смельчака, отважившегося первым испытать её. Олег Николаевич, прошу вас.

Мамаев вышел вперёд под сдержанные хлопки и гудящее недовольство.

— Тише, тише, господа, — Марк выждал пока собравшиеся немного успокоятся. — Олег Николаевич Мамаев — видный искусствовед и большой ценитель прекрасного. Я ни один день уговаривал его побыть нашей, простите за выражение, «лабораторной крысой», — в зале захихикали. — Вы сможете наблюдать за работой Сферы, задавать любые вопросы, а Олег Николаевич после сеанса, я надеюсь, поделится с нами впечатлениями.

Мамаев сдержанно кивнул, и Марк заметил, как дрожат руки «комитетчика».

— Прошу вас, — Марк взял Мамаева под локоть и повёл ко входу в Сферу. Когда они оказались на другой стороне, он прошептал ему на ухо: — Всё будет хорошо. Ничего не бойтесь. Вы пробудите внутри несколько минут.

— Но…

— Не беспокойтесь. Время внутри Сферы течёт иначе. Вы готовы?

Мамаев вытер ладонью липкий лоб и шагнул внутрь. Арка за его спиной медленно затянулся субстанцией, похожей на жидкий металл. Через секунду по Сфере пробежала ослепительно яркая волна и поверхность шара пошла рябью, как под порывами невидимого ветра. Зрители затаили дыхание.

— Процесс запущен, — объявил Марк, занимая место сбоку от Сферы. — Сейчас Олег Николаевич переживает полное слияние с пока неведомым нам произведением искусства.

Нина неслышно подошла к Марку. Не переставая ослепительно улыбаться присутствующим, она прошипела:

— Марк, если он подставляет нас?

— Он не подставляет.

— Откуда такая уверенность?

— Просто поверь, ладно?

Нина сжала ладонь Марка в своей, и в тоже время из Сферы послышались еле различимые звуки — то ли вздохи, то ли шёпот. Зал беспокойно зажужжал.

— Это нормально? — шёпотом спросила Нина, глазами указывая на странные узоры, появляющиеся и исчезающие на поверхности Сферы.

— Господа, сейчас мы наблюдаем проекции эмоций, — поспешил успокоить гостей Марк. — Их интенсивность может быть разной. Обычно они менее выражены, но нам повезло. Нам — сторонним зрителям — сложно интерпретировать эти образы, но, поверьте, Олег Николаевич воспринимает их абсолютно осознанно. Возможно, — Марк сделал многозначительную паузу и улыбнулся, — он даже счастлив.

В зале вновь раздались смешки, одобрительные возгласы и даже редкие аплодисменты, которые, однако, быстро стихли. Сияние Сферы завораживало. Кто-то из гостей делал записи, кто-то спешил запечатлеть себя на фоне пульсирующего светом шара, но большинство просто смотрели, забыв о бокалах в руках.

Минуты текли, а Сфера переливалась всё ярче, добавляя в свою палитру новые цвета. Теперь шар уже не был сине-голубым гигантом — по его нитям бежали все мыслимые оттенки розового, нежно-зелёного и жёлтого.

— Что за чёрт? — произнёс Марк одними губами.

— Что-то случилось? — Нина с трудом оторвала взгляд от гипнотических узоров на Сфере.

— Система давно должна была начать отключение, но… — он не нашёл в себе сил закончить фразу.

— Но? Марк! Что значит это «но»? — Девушка с силой тряхнула Марка за плечо. — Он, что? Не может выйти?!

Марк покачал головой:

— Нет. Он не хочет выходить.

— То есть как это — не хочет? Разве так можно?

— Теоретически — нет. Но система не может запустить отключение, потому что не регистрирует спад эмоционального пика. А это возможно только в одном случае — для Мамаева то, что он переживает внутри, стало реальностью. И более желанной, чем наша. Человеческий мозг не может бесконечно поддерживать состояние эйфории. По крайней мере, не должен. А значит, возможно, для него там прошли не минуты, а месяцы или годы. Система не прерывает сеанс, потому что он не хочет его прерывать.

— Ты в этом уверен? — Почти по слогам прошептала Нина.

— Нет. Это только моё предположение. Но другого объяснения я не вижу, — Марк нервно провел рукой по волосам, не сводя глаз с пульсирующего шара. — Нет никаких нарушений базовых протоколов безопасности. Ни одна модель в ходе испытаний не давала такого результата.

— И что теперь? Мы не можем просто… — Нина потёрла висок. — Так, без паники. Ты ведь знаешь, как это исправить? Есть какой-то запасной механизм отключения, или как это правильно называется? Сейчас ты дёрнешь стоп-кран и Сфера отдаст нам Мамаева, верно?

— Не думаю.

— Почему?

— Потому что никакого стоп-кран нет. Его не существует. По крайней мере во внешнем пространстве.

Нина широко распахнула глаза:

— К чему ты клонишь, Марк?

— Единственное, что может остановить Сферу — это сам Мамаев, — он обречённо закрыл глаза. — Нам придётся остановить показ… и объяснить всё гостям.

— Объяснить что?

— Сказать им правду, Нина.

— Но ведь это самоубийство. Должен быть другой выход! — Она с силой тряхнула руку Марка.

— Другой? — Марк внимательно посмотрел на девушку. — Может ты и права. Я попробую.

— Что попробуешь, Марк? Хватит говорить загадками!

Он ответил не сразу:

— Я пойду к Мамаеву и попытаюсь уговорить покинуть Сферу, — Марк медленно освободил ладонь из цепкой хватки.

— Пойдёшь к Мамаеву? Внутрь Сферы? Я ничего не понимаю! Разве в ней могут одновременно находиться два человека?!

— Я не знаю, — он поправил выбившийся локон Нининой причёски и грустно улыбнулся. — Заодно и проверю. Но проделать такое на глазах у всех я не могу. Действия Сферы в подобной ситуации не прогнозируемы.

— То есть, ты хочешь просто вытащить его оттуда?

— Нет. Он должен добровольно вернуться в реальность. Боюсь, что резкий разрыв связи со Сферой может отразится на работе его мозга.

— А если он откажется? Что тогда?

— Тогда я буду пытаться снова и снова. Думаю, я смогу контролировать своё восприятие столько, сколько понадобиться.

— А если не сможешь? — Прошипела девушка сквозь сомкнутые зубы.— Нет! Даже не вздумай! Это слишком опасно!

— Я должен.

— Я не позволю! — Выкрикнула Нина, не сдержавшись.

В гипнотической тишине зала её голос взорвался тысячью звенящих осколков. Девушка на мгновение замерла под прицелом десятков любопытных глаз.

— Простите, — пробормотала она, нервно перекладывая из руки в руку пустой бокал. — Я... просто…

Она бросила растерянный взгляд на Марка, но быстро собралась:

— Господа, скажите, — она медленно провела мизинчиком по краю пустого бокала, — может ли искусство быть настолько захватывающим, что человек перестает владеть собой? Настолько потрясающим, что оно становится важнее реальности?

Марк побледнел, а гости украдкой переглянулись. Нина обвела взглядом притихший зал:

— Что же вы, господа? Неужели никто из вас не уплывал в мир фантазий под чарующие звуки Дебюсси? Или не чувствовал магию нот Мусоргского?

Первым откликнулся статный мужчина в дорогом костюме:

— Искусство всегда было способом убежать от реальности. Посмотрите на Ван Гога, Гогена, многих других. Они создавали собственные миры кистью и красками. И не просто создавали — они жили в них.

— Какая глупость! — Раздался низкий женский голос из противоположного угла зала. — Причём здесь придуманное вами бегство? Настоящее искусство — это проводник между мирами. Оно способно погружает человека в состояние, которое невозможно описать словами. Скорее, это удивительная возможность заглянуть за грань.

— Грань безумия, я полагаю? — Поправил круглые очки грузный гость из первого ряда. — Когда иллюзия заменяет реальность, ничем хорошим это не заканчивается.

Нина переводила хитрый взгляд с гостя на гостя и внимательно слушала каждого, кокетливо растягивая губы:

— Что ж, — заключила она, не переставая слегка улыбаться, — сейчас с господином Мамаевым происходит нечто подобное.

Зал нервно вдохнул, а Марк перестал слышать собственное сердце. Но Нина, казалось, даже не заметила этого. С прежней железобетонной уверенностью в голосе она продолжила:

— Он так глубоко погрузился в созерцание прекрасного, что, — она прикрыла рот рукой, как будто стеснялась слов, собирающихся выпрыгнуть наружу, — что теперь выглядит не совсем презентабельно.

— Что вы имеете в виду? — Всполошилась дама, выступавшая ранее.

— О, нет, никаких подробностей! Олег Николаевич — публичный человек! — Театрально парировала Нина. — Даже Марку Александровичу я не могу позволить предъявить его вам в таком виде. Я надеюсь на ваше понимание, господа.

— Он что, правда плачет там? – шёпотом спросил кто-то в первых рядах. Нина не успела заметить говорившего, но зал уже подхватил брошенную мысль.

— Господа, мы все живые люди. И должны уважать право на приватность в такой момент, — добавила дама с низким голосом.

— А что конкретно испытал Мамаев? — спросила её моложавая соседка в модной шляпе. — Если это так впечатляет, я должна узнавать все подробности. Получится отличная заметка.

— Как вам не стыдно! — Покраснела дама, угрожающе размахивая рукой перед лицом оппонентки. — В такой ситуации ваша «заметка» может и подождать.

— И что же вы предлагаете? — Хмыкнул в ответ кто-то гнусавый. — Нам закрыть глаза? Отвернуться? Или, вообще, выйти?

Зал моментально онемел и десятки глаз обратились к Нине.

— Боюсь, что да, — Девушка изобразила лёгкое смущение. — Я прошу вас перейти в соседний зал, где представлены концептуальные наброски Сферы. Они никогда не выставлялись и не будут выставлены публично.

Присутствующие загудели. Одни ворчали, демонстративно жестикулируя, другие понимающе кивали головой, третьи поддакивали кому-то из соседей, ожидая общего решения.

— В зале вас ожидает небольшой фуршет. А ещё там есть отличное шампанское, — лучезарно улыбнулась Нина.

Гости переглянулись. Некоторые всё ещё были недовольны, но большинство уже потянулось к выходу.

Вскоре зал опустел. Нина устало закрыла глаза и опустила плечи. Марк подошёл к ней и неуклюже обнял.

— Прости меня, — пробормотала девушка в его широкую грудь. — Как-то неловко всё вышло. Я просто не могла позволить, чтобы ты..

— Я понимаю, — Марк нежно гладил девичье плечо. — Ты права. Ты как всегда права, Нина.

— Я не пущу тебя туда.

Марк аккуратно отстранился:

— Ты должна пойти к гостям. Я быстро.

— А если…

— Никаких «если» не будет. Иди, — он прикоснулся сухими губами к её холодному лбу и отступил на шаг. — Если что-то понадобится, Ника поможет.

— Нет, подожди, — Нина схватила его за рукав пиджака. — Я должна сказать… Обещай, что вернёшься, — прошептала она.

Вместо ответа Марк грустно улыбнулся.

— Удачи, — едва слышно произнесла Нина, шмыгнув носом, и разжала пальцы.

Марк кивнул и быстро направился к Сфере, чувствуя, как огромные карие глаза прожигают его спину.

Арку входа по-прежнему затягивала пелена жидкой энергии. Она хаотично перемещалась в замкнутом периметре: набегала волнами, растягивалась и сжималась, но ни на не секунду не останавливала своего течения. Марк осторожно протянул руку к пульсирующей поверхности и завеса, подчиняясь какой-то неведомой силе, расступилась, образовав небольшой зияющий проём.

— Всё получится, — тихо сказал Марк на выдохе, зажмурился и переступил барьер.

Нестерпимо яркий свет ударил в закрытые веки, а в голове зашевелились повторяющиеся, но пока не различимые звуки. Они плыли внутри и снаружи, покалывали кожу, словно слабый раствор уксуса, и ощущались на языке вкусом тёплого горького шоколада.

Марк попытался открыть глаза. Аромат шоколада стал почти осязаемым, а сквозь дрожащие ресницы он с трудом уловил силуэт. Кажется, женский. Застывший профиль, острые скулы, тёмные глаза, волосы собраны в небрежный низкий пучок.

— Кто ты? — произнёс Марк, но не услышал собственный голос. Женщина осталась недвижима.

Он сделал шаг навстречу. Пылающая стена света дрогнула, и в тающей ослепительной белизне Марк начал различать окружающие предметы. Деревянный пол, оштукатуренные стены — и она! Та самая женщина! Одинокая фигура в лёгкой розовой сорочке. Она сидит на застеленной кровати и не отрываясь смотрит в открытое окно напротив. Солнечные лучи заливают её лицо, и обнажённые ноги, и простыню, и пол, и стены… Но она здесь совсем одна. Безмолвная тень в огромном равнодушном городе.

А музыка кружит в воздухе, всё отчётливее заполняя собой пространство. Мерные, повторяющиеся переливы клавиш, просачивающиеся сквозь само время. Марк вздрогнул.

— Идеальная грусть — тихо прошептал он, вспомнив, как называл эту композицию в детстве. — Пятый этюд Филипа Гласса… но почему? Откуда?

Марк огляделся в поисках источника звука — в комнате ничего. А женщина всё также смотрит куда-то в неведомое, спрятанное за оконной глазницей.

— Там? В окне? Ты это пытаешься мне сказать?

Марк сделал шаг, потом ещё и ещё. Несколько метров — и он увидит, что же там, за серым проёмом. Там, куда смотрит она. Там, откуда звучит музыка его детских переживаний. Ещё шаг и… вдруг что-то резко и твёрдо упёрлось в его живот, не позволяя сдвинуться ни на сантиметр.

— Что за чёрт?

Марк опустил взгляд — ремень безопасности! Пальцы непроизвольно коснулись грубой ткани. Настоящий. Волна странного головокружения прокатилась от затылка к вискам. Уши заложило.

— Хочешь сок, малыш? — спросил мягкий женский голос где-то над самой макушкой. Марк резко обернулся и упёрся глазами в ярко-красную помаду губ миловидной девушки в форме стюардессы. — Не переживай, милый. Мы уже взлетели. Всё хорошо.

— Взлетели? — прошептал Марк.

— Верно. Не переживай, многие в твоём возрасте боятся летать, — губы улыбнулись. — Я буду рядом. Позови, если чего-то захочешь.

Девушка бесшумно отплыла куда-то в сторону, обнажив огромное панорамное окно с видом на бесконечное лазурное небо и мягкие перья облаков, плывущие под... под ним! Марк заёрзал на месте и понял, что сидит в мягком кресле пассажирского дирижабля, а из плоских динамиков над головой льётся пятый этюд Гласса.

Прозрачный экран, вмонтированный в спинку впереди стоящего кресла, что-то транслировал. Марк вгляделся в него и похолодел — та самая комната в солнечных лучах и женщина в розовой сорочке. Как же он не узнал её раньше?! Этот взгляд… В детстве, когда Марку было страшно, неуютно или просто одиноко, он всегда смотрел на неё. Ему казалось, что эта застывшая фигура, как никто другой, понимает его чувства. И вот сейчас она снова была перед ним — репродукция картины «Утреннее солнце» Эдварда Хоппера.

Дыхание перехватило. Марк поднёс руки к глазам. Маленькие. Слишком маленькие — руки одиннадцатилетнего мальчика. Его руки из прошлого. Тонкие пальцы, аккуратно подстриженные ногти… и запястье! Чистое, с ровной кожей, без намёка на красные дорожки от того сильного удара током, оставившего застывшую молнию на его руке.

— Нет, этого не может быть, — взвизгнул Марк и испугался собственного слишком высокого голоса.

— Что-то случилось, дорогой? — Та самая стюардесса мгновенно оказалась рядом.

Марк вздрогнул и покачал головой. Слова застряли где-то в горле, и он не смог произнести ни звука. Застенчивый, одарённый мальчик, который боится заговорить с незнакомыми людьми. Тот, кем он был когда-то давно, кем он был тогда.

Первый самостоятельный полёт в научный лагерь. Марк вспомнил. Он вспомнил тот день до мельчайших деталей — как мама плакала у стойки регистрации, как отец сурово похлопал его по плечу и сказал, что гордится им, как пожилая дама через проход от него всю дорогу вязала бесконечный шарф, а огненно-рыжий мальчишка рядом с ней непрерывно играл в голографическую приставку. Вот только сейчас всё было иначе.

Марк опустил взгляд на колени. Планшет — старенький, с потёртым углом, его первый серьёзный подарок на десятилетие. На экране — незаконченный рисунок. Круглый объект, с множеством проводов и каких-то странных соединений.

Сфера.

Крошечная, неуклюжая, непропорциональная — но совершенно точно она. Первый набросок того, что через двадцать лет перевернёт его жизнь.

— Что ты рисуешь? — раздался звонкий голос справа.

Марк медленно повернул голову. Рядом сидела девочка, лет десяти, с туго заплетёнными косичками и смешными серыми глазами, светившимися неподдельным любопытством. Девочка, которой не должно было здесь быть. В его воспоминаниях рядом никто не сидел.

— Это машина времени? — спросила она, указывая на экран планшета. — Ты хочешь стать изобретателем, да? А я мечтаю стать художницей, когда вырасту. Вот только папа говорит, что…

— Эля! Не отвлекай Марка. — Мягко, но настойчиво отозвался молодой мужчина с переднего кресла. Марк узнал руководителя их группы. — Разве ты не видишь, что он занят? Конечно, нам всем интересно, но мы не должны мешать. А Марк потом нам всё нам расскажет, верно говорю?

Наставник дружелюбно подмигнул мальчику.

— Я не… Это не… — Марк запнулся. Слова ускользали, а воспоминания накладывались друг на друга, как полупрозрачные слои в трёхмерном редакторе.

Наставник никогда раньше так не делал — всегда держался отстранённо, смотрел на Марка как на досадное недоразумение. Но сейчас, сейчас его лицо было таким открытым.

— Всё в порядке, — кивнул руководитель. — Не торопись. Просто многие ребята спрашивали, будешь ли ты снова участвовать в конкурсе проектов. После того, как твоя нейросеть для распознавания микроэкспрессий лица победила в прошлом году на всероссийском конкурсе, все ждут, что ты представишь нечто ещё более грандиозное.

Участвовать снова? Победила? Марк почувствовал холод, скребущийся вдоль позвоночника. Он никогда не побеждал ни в каких конкурсах. Проект нейросети он придумал уже по приезду в лагерь, но его работа была высмеяна. Даже сейчас он помнил едкий комментарий того самого руководителя: «Амбициозно, но совершенно непрактично. Возможно, тебе стоит начать с чего-то более соответствующего твоему уровню». После этого Марк никому не показывал разработку, много лет совершенствовал нейросеть в одиночку, пока не создал Нику — свою незаменимую помощницу в галереи.

Левая ладошка легла на правое запястье. Марк осторожно оглядел салон дирижабля. Ему казалось, что время и события перемешались и выплюнули его в какую-то новую, никогда не существовавшую реальность.

Несколько подростков в передних рядах обернулись и улыбнулись ему. Один из них — высокий мальчик с тёмными волосами — даже показал большой палец. Марк узнал его и непроизвольно сжался — Паша — главный зачинщик всех издевательств в лагере. Именно он придумал называть Марка «марсианином». Не за любовь к астрономии, а за «неземное» поведение.

— Мы все ждём, когда ты снова всех уделаешь, — сказал Паша, и в его голосе не было ни тени сарказма. — Помнишь, как мы вместе работали над той голограммой? Ты так классно придумал с фазовым сдвигом. Никто даже не догадался, что можно так сделать.

Марк медленно покачал головой:

— Я... не... — он сглотнул, собираясь с мыслями. — Мы никогда не работали вместе. Ты ведь считаешь меня чудиком. Вы все так считаете.

Гробовая тишина накрыла салон плотным одеялом. Марк почувствовал, как краска заливает щёки.

— Марк, ты чего, братан? — наконец отозвался Паша со смущённой улыбкой. — Мы всегда были командой.

— Да, — подхватила девочка с веснушками с соседнего ряда. — Помнишь, как мы запускали химические ракеты? Ты ещё тогда рассчитал идеальную формулу топлива.

— А визуализирующий проектор? — подключился кто-то ещё. — Ты сделал так, чтобы изображение менялось от настроения наблюдателя!

Марк смотрел на присутствующих широко раскрытыми глазами. Ничего из этого не было в его воспоминаниях. Ни работы в команде, ни успехов, ни дружбы. Только одиночество, издевательства и тихие вечера в лабораторном корпусе, когда все уходили ужинать, а он оставался один, чтобы работать над своими проектами.

— Нет. Это всё неправда, — твёрдо сказал Марк, удивляясь собственной решительности. — Я всегда был один. Только… Нина. Да, Нина. Она одна поддерживала меня.

— Нина? — Скривил лицо Паша. — Это та нудная приставучая малолетка? Так ты же послал её куда-подальше.

— И правильно сделал! — Поддакнула веснушчатая. — Толку от неё никакого, только под ногами мешалась, — ребята вокруг прыснули злым смехом, каким умеют смеяться только подростки.

— Нет! Она мой друг, — сдвинул брови Марк. — Единственный и настоящий! Если бы не она… — он запнулся под пристальным вопросительным взглядом окружающих.

Наставник, до этого молча наблюдавший за происходящим, медленно поднялся и подошёл к его сидению.

— Марк, ты в порядке?— произнёс он, опускаясь на корточки рядом с креслом мальчика.

— Я… Я не знаю… Я как во сне. — Марк судорожно вдохнул. — Только это не сон. Это... другая реальность. Не та, которую я помню.

— Хм, — руководитель пристально посмотрел на Марка. — Помнишь свою теорию о параллельных вселенных? Ту, что ты представил на конференции в прошлом месяце?

Марк замер. Он никогда не представлял никаких теорий на конференциях. Его идеи всегда оставались в маленьком блокноте, который он прятал ото всех.

— Скажи, тебе удалось воплотить её на практике? — продолжил наставник, — твоя машина работает? Ты сумел заглянуть в другую реальность?

Паша присвистнул:

— Ты это сделал? Серьёзно? Ты построил её?

Марк опустил взгляд на планшет. Рисунок Сферы, такой примитивный и несовершенный, смотрел на него с экрана.

— Я... не знаю, — честно ответил он. — Но я помню другую жизнь. Жизнь, где никто из вас не был моим другом. Где учителя, — он бросил взгляд на мужчину, — считали меня просто странным ребёнком без особого потенциала.

— Но, — вмешался вдруг Паша с непривычной серьёзностью, — если ты действительно побывал в другой реальности, ведь так здорово, что ты вернулся в нормальное настоящее! Здесь тебе гораздо лучше, правда же?

Марк задумался, прикусив губу. Действительно, разве не об этом он всегда мечтал? Быть принятым, иметь друзей, получить признание... Но всё это совсем не радовало.

— Вы не понимаете, — медленно произнёс наконец Марк. — Моё одиночество… Я всегда считал его проклятьем. Наказанием. А сейчас… Сейчас я понял… — Он смотрел сквозь панорамное окно на бескрайнее небо.

— Что понял? — Обеспокоенно спросил руководитель.

— Это был мой путь. Мой настоящий путь, который я должен был пройти, чтобы стать тем, кем я стал. — Он посмотрел на своих спутников — на детских лицах читалось искреннее изумление. — Я не говорю, что мне было легко. Но если бы не то одиночество, трудности... если бы я был частью группы, веселился с вами, участвовал в ваших проектах... возможно, я потерял бы себя. И потерял бы Нину.

Марк вдруг осознал, что говорит искренне, от сердца.

— И знаете что? — Продолжил он. — Я не хочу ничего менять. Потому что хочу оставаться собой, настоящим собой. Гордится каждым шагом. Ценить тех, кто рядом, несмотря на все мои «странности».

Эля осторожно дёрнула Марка за рукав, привлекая внимание:

— Но ты же несчастлив там, разве нет?

Марк покачал головой.

— Несчастлив? Возможно. Иногда. Но там я знаю, кто я и чего стою.

— Раз так, — сказала Эля, во всё нарастающей волне музыки из динамиков. — Возьми. Это для тебя.

Девочка протянула сложенный вчетверо листок. Марк аккуратно развернул его и озадаченно посмотрел на Элю:

— И что мне с этим делать?

— Просто смотри. Смотри внимательнее, — улыбнулась она.

Марк опустил глаза — в руках он держал репродукцию картины Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Тёмный холод крутых скал, бесконечные молочные клочья и одинокая мужская фигура. Вместо мерных нот Гласса только свист ветра. На мгновение Марку показалось, что он чувствует холодные порывы воздуха на щеках, а силуэт на полотне медленно оборачивается.

— Эля! Ты видишь это? — Почти закричал Марк, но справа вместо звонкого девичьего голоса раздался хриплый мужской смешок.

— Эля? Да ты, Лавров, размечтался. Служивым никаких Эль не положено. Хотя я бы не отказался, — сально прохрюкал голос.

Марк осторожно повернул голову — перед ним стоял плечистый парень в форме орбитальной станции. На погонах одна поперечная полоса.

Марк захлопал ресницами:

— Как это? Я же только что был в дирижабле, и Эля… — Он запнулся, рассматривая свои руки, вдруг ставшие снова большими. — Я… Где я?

— Слышь, Лавров, хорош под дурака косить. Спать надо после отбоя, а не ерунду всякую в блокнотиках чиркать, — не унимался плечистый. — Давай лучше музыку послушаем, а то ты, вон, засыпаешь на ходу.

Ефрейтор ткнул в микроскопическую пластиковую коробочку на запястье и воздух наполнился рваными скрипами The Prodigy.

— Старьё, конечно, но мне нравится. Бодрит, — улыбнулся парень, и его квадратное лицо вдруг показалось Марку таким знакомым, что защемило сердце.

— Серёга? Титов, это ты? — выдохнул Марк.

— Ну да, а кто ещё? Ты чего, Лавров, совсем плохой? — Серёга потянулся и хлопнул Марка по плечу. — Может к доку сходишь? Третьи сутки как в тумане бродишь.

Марк медленно осмотрелся. Стандартный технический коридор орбитальной станции. Матовые панели, скрывающие бесконечные провода и трубы. Мерное гудение вентиляционной системы под аккомпанемент резких электронных ритмов. И этот запах... металлический, стерильный запах замкнутого пространства, где воздух прогоняют через фильтры несчётное количество раз.

Обжигающая мысль полоснула Марка по затылку: «Станция «Берег-34». Моя срочная служба. Это случилось здесь!»

— Какое сегодня число? — торопливо спросил Марк.

Сергей закатил глаза:

— Лавров! Хватит уже, а.

— Число!

— Ну, семнадцатое. Доволен?

Марк похолодел:

— Семнадцатое августа? Ты уверен? — он схватил ефрейтора за рукав. Тот испуганно кивнул. — Послушай, — Марк затараторил прямо в круглые глаза сослуживца. — Кто сегодня дежурит в восточном отсеке?

— Ты о чём вообще? — Серёга нахмурился, высвобождая рукав. — Восточный на плановой проверке, всё по графику. Лейтенант Михайлов сам контролирует. А что?

Михайлов… Каждая буква врезалась в мозг, как лезвие. Марка тряхнуло. Эту фамилию он не забудет никогда. Фамилию того, кого он едва не отправил в открытый космос без скафандра. Из-за собственной невнимательности, из-за чёртовой самоуверенности.

— Когда будет проверка? — Марк чувствовал, как внутри всё сжимается от нарастающей паники.

— Да фиг его знает, — Серёга пожал плечами. — Минут через десять, наверное. Эй, куда ты?!

Но Марк уже бежал по коридору, едва не врезаясь в переборки на поворотах. За спиной гремела электронная музыка из Серёгиной коробочки. В ушах стучала кровь, а рот наполнил кисловатый привкус металла.

Восточный сектор находился в противоположной части станции. Марк торопился изо всех сил, игнорируя удивлённые взгляды встречных сослуживцев. Перед глазами стояла картина из прошлого. Немая сцена, преследовавшая его годами: лицо Михайлова за стеклом внутренней двери шлюза, его расширенные от ужаса глаза, а позади — позади медленно открывающийся внешний люк.

Несколько минут до технического отсека. Марк перешёл на быстрый шаг. Лёгкие горели огнём.

Наконец, заветная дверь. Дальше — восточный отсек. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Пальцы дрожали, когда он прикладывал идентификационную карту к сканеру.

Дверь с шипением отъехала в сторону. В просторном зале с массивными панелями управления суетился высокий худощавый мужчина в форме лейтенанта — Михайлов. Живой и невредимый. И ещё не подозревающий о том, что может случится, и совсем скоро.

— Рядовой Лавров? — удивлённо поднял бровь лейтенант. — Что вы здесь делаете? В моём списке вас нет. Можете быть свободны.

Марк перевёл дыхание, стараясь говорить спокойно:

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться. Мне кажется... то есть… я уверен, что в системе шлюза есть серьёзная неисправность.

— На каком основании такой вывод, рядовой? — Скептически прищурился Михайлов.

— Я... — Марк запнулся, лихорадочно придумывая вразумительный ответ. — Я заметил странные показатели в журнале автодиагностики. Скачки напряжения в контуре управления шлюзом.

Это было правдоподобно. В «той жизни», разбирая причины аварии, комиссия пришла именно к такому выводу: скачки напряжения привели к ложной команде на открытие внешнего шлюза.

Михайлов нахмурился.

— Покажите, — сказал он ледяным тоном.

Марк подошёл к консоли управления. Точно такой, какой он запомнил её в самый страшный день своей жизни: чуть потёртые клавиши, мерцающий голубоватым светом экран. Ещё целый пульт, который он в панике разбил «тогда», чтобы инициировать аварийное закрытие шлюза.

Пальцы привычно заскользили по клавишам:

— Вот, смотрите, — Марк указал на график, где линия напряжения действительно показывала небольшие, но тревожные отклонения. — Если сравнить с нормативными значениями...

— Не продолжайте, Лавров. Я и сам всё вижу, — сквозь зубы процедил лейтенант. — Нужно немедленно заблокировать шлюз и отключить автоматику.

Михайлов ввёл код блокировки, переводя всё в ручной режим управления. Марк облегчённо выдохнул — получилось.

— Хорошая работа, рядовой, — отрапортовал Михайлов, закончив процедуру. — Откуда такая внимательность? Вы, вроде, не из технической службы.

— Просто интересуюсь системами жизнеобеспечения, — пожал плечами Марк, стараясь скрыть радость.

— Похвально, — кивнул Михайлов. — Пожалуй, порекомендую вас на курсы повышения квалификации. С таким чутьём на неисправности вы могли бы...

Звук сирены оборвал его на полуслове. Красные аварийные огни замигали под потолком, наполняя помещение тревожным пульсирующим светом.

— Что за чёрт? — Михайлов бросился к консоли.

Марк застыл в оцепенении.

На экране мигало предупреждение: "МНОЖЕСТВЕННЫЙ КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ СИСТЕМЫ".

— Твою мать, — выругался Михайлов, лихорадочно барабаня пальцами по клавишам. — Сразу несколько систем отказали. Шлюз, энергоснабжение, система рециркуляции воздуха. Хвалёная нейронка, чтоб её черти взяли! Какого хрена она не отследила?

Марк не понимал, что происходит. Он всё исправил. Теперь всё должно быть хорошо. Лейтенант не оказался заблокированным в отсеке с открывающимся шлюзом, а значит — никаких последствий и преследующих ночных кошмаров.

Но новая реальность была гораздо страшнее того, что он помнил.

— Товарищ лейтенант, позвольте мне, — Марк шагнул к пульту. — Я, кажется, знаю, что делать.

Михайлов бросил на него короткий изучающий взгляд и быстро кивнул, отходя в сторону:

— Действуйте, рядовой. У нас максимум две минуты до разгерметизации.

Пальцы Марка летали над панелью. За время, что прошло с того ужасного происшествия, он изучил систему от и до, миллионы раз прогоняя в памяти каждое мгновение трагедии. Но даже с этими знаниями он не мог исправить ошибку.

— Не понимаю, — пробормотал Марк. — Система словно сошла с ума. Всё взаимосвязано, невозможно изолировать источник сбоя.

— Давайте отключим главный контур и перезапустим систему, — предложил Михайлов.

— Нельзя, — покачал головой Марк. — При полном отключении аварийные системы не удержат шлюзы закрытыми.

Внезапно станцию тряхнуло. Марк едва удержался на ногах.

— Что это?! — гаркнул Михайлов.

На экране замигало новое предупреждение: "ПОТЕРЯ СТАБИЛИЗАЦИИ".

— Нет, только не это, — задохнулся словами Марк. — Система ориентации вышла из строя.

В следующую секунду дверь отсека с грохотом открылась. На пороге стоял бледный как мел капитан станции.

— Михайлов! Лавров! Срочная эвакуация! Мы теряем станцию!

— Что с людьми в других отсеках? Их предупредили, — возразил Михайлов. — Мы не можем...

— Приказ командования, — отрезал капитан. — У нас есть шанс спасти хотя бы часть экипажа. Остальные, — он запнулся, — остальные должны будут продержаться до прибытия спасательного шаттла.

Марк застыл у консоли. Этого не могло быть. В его воспоминаниях всё было иначе. Да, он совершил ошибку, огромную ошибку, но никто не погиб. Станция осталась цела.

— Капитан, — Марк развернулся к пульту, принимая решение. — У меня есть идея. Я могу вручную перенаправить питание аварийных систем, но для этого придётся напрямую подключиться к силовому щиту.

— Это самоубийство, Лавров, — покачал головой капитан. — Никто не выживет при таком напряжении.

— Возможно, — Марк выпрямился. — Но я должен попытаться.

Не дожидаясь ответа, он бросился к панели доступа в стене, сорвал защитный кожух и погрузил руки в хаос проводов. Перед глазами мелькали схемы, которые он изучал годами позже. Если соединить эти контакты, перенаправить поток...

Внезапно мир взорвался ослепительной вспышкой. Боль пронзила тело, словно каждая клетка загорелась изнутри. Он услышал собственный крик, а затем наступила темнота.

Монотонный писк медицинского оборудование. Тихое шипение The Prodigy. Сознание медленно возвращалось к Марку, пока он окончательно не пришёл в себя. Наверное, Серёга решил подбодрить сослуживца и оставил где-то поблизости свою коробочку. Звук был мерзким, Марк хотел выключить его, но не мог пошевелиться. Не мог даже открыть глаза.

— ...необратимые повреждения нервной системы, — донёсся до него незнакомый голос. — Более восьмидесяти процентов тела поражено. Потеря зрения, паралич нижних конечностей, обширные внутренние ожоги.

— Он будет жить? — отозвался тихий и надломленный голос Михайлова.

— Если это можно назвать жизнью, — ответил тот первый. — Но да, выживет. Хотя восстановление займёт годы, и полная функциональность вряд ли возможна.

— Он спас станцию, — произнёс Михайлов. — И всех, всех нас. Весь экипаж!

— Ценой собственной жизни, можно сказать.

Марк пытался закричать, но не мог издать ни звука. Его тело превратилось в неподвижную, пылающую от боли тюрьму. Одинокая слеза скатилась по щеке — единственное напоминание, что он ещё существует.

А голоса всё говорили и говорили. Марк услышал, что отец уже летит на станцию и будет пытаться спасти его. Выдающийся нейрохирург сделает всё, чтобы вернуть сыну хоть частичку движения. Вот только выдержит ли сердце старика такой удар?

Лёжа в темноте медицинского блока, Марк вдруг ощутил странное спокойствие. Его реальная жизнь, с её ошибками и травмами, внезапно показалась благословением. Да, в тот день он отключил ИИ-управление в отсеке, стараясь показать лейтенанту, что способен на большее, и это чуть не стоило человеку жизни. Да, он получил удар током, пытаясь всё исправить. Но он смог восстановиться. Смог встать на ноги. А линии на запястье — они хранили его от необдуманных поступков, учили ценить каждый день, каждый вдох.

Марк вдруг остро осознал, что его настоящая жизнь, какой бы трудной она ни была, бесконечно ценнее любой иллюзии. Он больше не хотел быть героем, он хотел быть просто собой.

В его голове проносились образы, запахи, вкусы из будущего, которого теперь у него не будет. Не будет никогда. Его галерея, Сфера — всё так и останется в полустёртых, смутных воспоминаниях. А Нина… он больше никогда не увидит её. Не возьмёт за руку, как тогда, когда они вместе бродили по тихому залу Третьяковки и вдруг остановились у полотна Шагала. Нина смеялась, заметив, как её тогдашняя стрижка похожа на причёску изображённой девушки. Чёрные волосы, синяя блузка, а Марк — в зелёной толстовке. Ну просто ожившие герои картины «Над городом».

Марк пытался восстановить в памяти каждый штрих: серые домики, красные крыши, темнеющие доски забора и две парящие фигуры. Нина мурлычит отрывки недописанной десятой симфонии Бетховена, и её голос медленно превращается в звуки оркестровых инструментов. Они гремят и плачут, поют и кричат, ласкают и отталкивают.

Марк невольно улыбнулся и… как ошпаренный подскочил на месте — он может двигаться! Больше нет писка больничного оборудования и запаха лекарств. Вместо него пронзительный цветочный аромат — розы!

Марк распахнул глаза так широко, как только мог. Вокруг — тёмное пространство большого зала, люди в вечерних нарядах, а где-то впереди мягко светится сцена с чёрным концертным роялем в центре. Марк осторожно поёрзал — мягкое бархатное кресло. В руках благоухает огромный букет алых роз, таких ярких, что казалось, будто они светятся в интимном полумраке храма музыки.

На подлокотнике кресла Марк заметил небольшой листок. Должно быть, концертная программка. Он аккуратно взял её дрожащими пальцами и быстро пробежал глазами по печатным строчкам: «Нина Томская. Сольный фортепианный концерт.»

Марк онемел. Да, Нина была талантливым музыкантом, но сольный концерт — нет, такого точно никогда не было.

Свет в зале медленно погас, оставив лишь мягкое сияние над сценой. Публика затихла. Марк вжался в кресло, судорожно сжимая букет.

И тогда вышла она. Длинное тёмно-синее платье цвета ночного неба. Волосы в строгой причёске, но несколько прядей — тех самых непослушных прядей — всё также по-детски обрамляли узкое лицо. Её лицо. То, которое он помнил, и одновременно совсем другое. Те же мягкие черты, та же лёгкая улыбка. Но взгляд — глубокий, уверенный, пронзающий.

Зал взорвался аплодисментами. Нина слегка поклонилась и села за рояль.

Первые ноты повисли в воздухе — хрупкие, невесомые, будто капли росы на прозрачной паутине. Марк не узнал мелодию, но почувствовал, как по затылку побежал холодок. Он никогда не слышал, чтобы Нина так играла. Страстно, самозабвенно. Нет, она даже не играла — она отпускала на волю эмоции, образы, потаённые страхи и тайные желания. Всё это сплелось в музыке, её музыке.

Марк забыл, как дышать. Забыл о букете в руках. Забыл о собственном имени. Об абсурде всего, что с ним творилось минуты назад. Он просто слушал. Не анализировал, не оценивал — слушал.

Марк не знал, сколько длился концерт. Время перестало существовать. Была только мелодия и силуэт Нины за роялем.

Финальные аккорды растаяли в воздухе. Мгновение тишины — а затем зал взорвался овациями. Люди вскакивали со своих мест, аплодировали стоя. Кто-то кричал: «Браво!». Кто-то утирал слёзы.

Марк стоял вместе со всеми, но не мог заставить себя хлопать. Он просто смотрел на Нину — на её сияющее лицо, на её глаза — а когда она коротко кивнула ему, Марк ощутил такое смущение, будто оказался обнажённым перед всем залом.

Наконец Нина покинула сцену. Люди неторопливо потянулись к выходу, обсуждая концерт восторженными голосами. Марк остался на своём месте.

— Извините, — обратился к нему элегантно одетый мужчина с бэйджем организатора. — Вы же Марк Лавров, верно? Нина ждёт вас за кулисами. Пойдёмте, я провожу.

Марк молча кивнул. Ватные ноги не слушались, но он старался не отставать, следуя за мужчиной. Они прошли через боковую дверь, далее направились по узкому коридору мимо суетящихся работников сцены к небольшой гримёрной с именем Нины на двери.

Организатор постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь:

— Ваш гость, Нина Валерьевна.

Девушка сидела перед зеркалом. Заметив Марка, она вскочила и бросилась к нему с такой радостью, будто они не виделись целую вечность.

— Марк! — Её руки обвили его шею, а губы прижались к его губам. Влажные и горячие. Марк оцепенел.

В его реальности, в той жизни, они никогда не были больше чем друзьями. Хотя, каждый раз, когда Нина позволяла волосам упасть на лицо так, что виднелись только глаза, внутри Марка рождалось странное, тёплое, щекочущее чувство. Но никогда, никогда он не позволял себе больше, чем дружеские объятия или одобрительный взгляд.

Нина отстранилась, глядя ему в глаза с лёгким беспокойством:

— Что такое? Тебе не понравился концерт?

— Н-нет, то есть, да, понравился, очень, — запинаясь, ответил Марк. — Просто… я немного не в себе. Твоя игра... она была потрясающей.

Лицо Нины просияло:

— Правда? Я так боялась. Знаешь, мне казалось, что я всё забуду. Но когда я увидела тебя в первом ряду с этими розами, — она кивнула на букет, который Марк всё ещё сжимал в руках, — всё стало на свои места.

Марк, краснея, протянул девушке цветы:

— Это тебе. Ты была невероятна.

Нина погрузила лицо в розы, а затем снова посмотрела на Марка.

— Спасибо, что всегда поддерживаешь меня, — тихо сказала она. — Даже когда я сама в себя не верю.

Марк не знал, что сказать. В его мире всё было иначе. Марк не понимал, кто эта Нина, которая смотрит на него с такой нежностью.

— Я... для меня это честь, — наконец выдавил он.

Нина рассмеялась:

— Марк Лавров, ты не исправим. Только ты умеешь шутить с таким серьёзным лицом, но ты ведь помнишь, какой сегодня важный вечер?

Марк растерянно кивнул, хотя не имел ни малейшего понятия, что она имеет в виду.

— Отлично! Сегодня я наконец познакомлю вас, — Нина сияла от радостного возбуждения. — Он только и говорит, что о Сфере! Считает, что это самая инновационная идея в искусстве за последнее десятилетие.

— Он? Говорит о Сфере? — пробормотал Марк.

— Да, понимаю тебя, — улыбнулся девушка. — Сейчас, когда твоя Сфера стала сенсацией мирового уровня, ты получаешь много предложений. Но этот человек действительно особенный.

Марк обхватил ладонью дрожащее правое запястье.

— Да, наверное, — поспешно сказал он. — Просто я не ожидал… Всё так странно.

— Не скромничай, — Нина подошла ближе и взяла его за руку. — Тебя ждёт настоящий успех, Марк. И я так счастлива быть рядом, видеть, как сбывается твоя мечта. Как воплощается то, о чём ты говорил ещё тогда, в школе, помнишь? — Она поцеловала его в щёку и отошла к зеркалу.

Марк судорожно копался в памяти, стараясь выудить оттуда хоть сколько-нибудь похожие воспоминания. Но ничего подобного никогда не происходило. От странного осознания нереальной реальности в голове зашумело.

— Он ждёт нас в ресторане отеля, — продолжала Нина, собирая вещи в маленькую сумочку. — У тебя осталась портальная карта? На моей только два перемещения. Впрочем, — продолжила она, не дожидаясь ответа, — после встречи можем и прогуляться, верно?

Марк промолчал.

Нина обернулся к нему:

— Ты сегодня какой-то странный, — мягко заметила она. — Что-то случилось?

Марк покачал головой, не зная, что сказать. Как объяснить, что он из другой реальности? Что для него всё происходящее — шок и одновременно сладкая, невозможная мечта?

— Просто устал, — наконец ответил он. — Последние дни были напряжёнными.

Нина понимающе кивнула.

— Скоро отдохнём. Когда вернёмся домой, я заварю твой любимый травяной чай.

«Домой? Наш общий дом? — молнией пронеслось в голове Марк. — Кто же ты мне, Нина?». Он почувствовал, как внутри разливается тепло от невозможно смелых мыслей.

Нина смотрела в окно на огни ночной Москвы.

— Знаешь, — девушка вдруг заговорила с неподдельной серьёзностью. — Сначала я боялась, что Сфера отнимет тебя у меня. Что ты так погрузишься в свой проект, что не останется места ни для чего другого. Но потом я поняла, — Нина повернулась к Марку. — Это часть тебя. То, что делает тебя особенным.

Марк молчал, не в силах произнести ни слова, но, казалось, Нина и не ожидала ответа. Девушка взяла со стола карту портального перехода и активировала её жестовым кодом. Пространство гримёрной на мгновение озарилось вспышкой яркого белого света, открывая портал в выбранную точку.

— Готов познакомиться с человеком, который может изменить всю твою жизнь?

— Готов, — тихо ответил он, подходя к девушке. Нина сжала ладонь Марка в своей, и вместе они прошли через червоточину.

Роскошный зал просторного ресторана встретил их мягкими бликами натуральных хрустальных люстр и тонкими ароматами изысканных блюд. Марк опешил. Раньше ему не приходилось бывать в подобных местах.

— Он там, — прошептала Нина, указав глазами в дальний угол зала. — Пойдём, — она легонько потянула Марка за рукав.

За столиком у окна сидели двое. Мужчина средних лет и молодая женщина. Марк не мог толком разглядеть их, но смутное ощущение чего-то знакомого неприятно кольнуло в груди.

Мужчина повернул голову, заметив их приближение. Он медленно поднялся, расправляя плечи. Марк замер.

— Господин Лавров? — произнёс мужчина, протягивая руку. — Олег Николаевич Мамаев. Рад наконец встретиться с вами.

Дрожащей рукой Марк пожал распахнутую ладонь.

— Я знаю, кто вы, — выговорил он медленно.

— А мою дочь? — Мужчина положил руку на плечо молодой женщины. Та подняла на Марка смешные серые глаза, казавшиеся слишком большими для её лица.

— Эля…— почти по слогам прошептал Марк.

Женщина улыбнулась, и от этой улыбки воздух вокруг стал мертвецки холодным.

— Что ж, раз так, мы можем перейти сразу к делу. Верно, Марк Александрович? Прошу, присаживайтесь, — Мамаев указал на свободные стулья.

Когда все заняли свои места, повисло неловкое молчание. Нина бросила вопросительный взгляд на Марка, но тот, не отрываясь, пристально смотрел на мужчину напротив.

— Ваша Сфера, — наконец заговорил Мамаев, делая особое ударение на слове «ваша», — просто невероятна. Я много слышал о ней, но лишь недавно смог по-настоящему оценить. Если вы понимаете, о чём я.

Марк кивнул.

— Вы добились потрясающей глубины погружения. Иногда кажется, что реальность и ощущения внутри Сферы… эм… неразличимы.

— Неразличимы? — эхом отозвался Марк. — Вы правда так считаете?

— Разумеется, — Мамаев слегка наклонил голову. — Полное погружение. Возможность переживать то, что никогда не случалось или, — он сделал многозначительную паузу, — то, что уже не вернуть. — Его голос едва заметно дрогнул, а пальцы сильнее сжали бокал с вином. — Понимание искусства как путь к новой жизни.

— Папа, — мягко произнесла Эля, положив свою руку поверх руки отца. В ответ он нежно поцеловал дочь в висок.

Марк смотрел на них, и ощущал, как в груди сжимается ледяной узел:

— Олег Николаевич, — медленно произнёс он, чувствуя тяжесть каждого слова. — Я знаю, кто вы. И понимаю, почему вы здесь. Но я пришёл за вами. Пришёл, чтобы всё прекратить.

Нина удивлённо посмотрела на Марка, но он продолжал:

— И без вас я не уйду.

Лицо Мамаева изменилось. Морщины вокруг глаз стали глубже, а взгляд — острее. Нина переводила недоумённый взгляд с Марка на Мамаева и обратно. Эля замерла, с опаской глядя на отца.

— Марк, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Нина.

— Он в полном порядке, — холодно отозвался Мамаев. — Но Марк Александрович, похоже, не понимает, что я больше не нуждаюсь в его помощи.

— Это не так, — тихо сказал Марк. — И вы это знаете.

— Знаю? — Мамаев горько усмехнулся. — Я знаю только одно: двенадцать лет назад я потерял всё. Всё, ради чего жил. А теперь у меня появился второй шанс.

Марк покачал головой:

— Это иллюзия. Проекция ваших желаний и только. Посмотрите на Элю, разве ваша дочь была такой? Вы же знаете, что она нереальна.

— А что такое реальность, Марк? — спросил Мамаев с неожиданной страстью. — Разве не то, что мы переживаем здесь и сейчас? Разве не наши эмоции, воспоминания, надежды?

Марк опустил глаза. В словах «комитетчика» была своя правда. Разве сам он не поддался очарованию этой вымышленной вселенной, когда Нина смотрела на него с такой манящей теплотой.

— Я понимаю вас, — наконец сказал он. — Поверьте, я действительно понимаю, но…

— О чём вы вообще говорите? — нервно рассмеялась Нина. — Марк, ты меня пугаешь.

Но Мамаев не сводил глаз с Марка.

— Продолжайте, — хрипло сказал он.

— Я видел многое внутри Сферы, — продолжил Марк. — Переживал разные моменты своей жизни. И знаете, что я понял? Искусственный интеллект, нейроинтерфейсы, Сфера — это только инструменты. Не спасение, не проклятие. Просто инструменты, которыми мы можем пользоваться или злоупотреблять.

Мужчина не ответил. Марк посмотрел на Элю, затем снова на Мамаева:

— Все потери, все невзгоды — не случайны. Они формируют нас. Готовят к чему-то большему.

— Не надо, — резко оборвал его Мамаев. — Не надо этих банальностей про то, что страдания делают нас сильнее. Вы не знаете, что такое настоящая потеря.

— Вы правы, — согласился Марк. — Не знаю. Но я знаю другое: скрываясь здесь за своим искусственным счастьем, вы делаете несчастным кого-то другого. И этот кто-то — не плод ваших воспоминаний, а живой человек. Я не знаю, что вы делали в своей жизни, скольких спасли или погубили. Но я знаю точно, что без вас пазл их судьбы не сложится. Никогда. Как не сложился бы мой без всех тех, кого я встретил на своём пути. Не будьте трусом, Олег Николаевич. Позвольте себе быть настоящим. Быть собой.

Мамаев вскочил из-за стола, опрокинув бокал. Красное вино растеклось по белоснежной скатерти рваным кровавым пятном.

— Как вы смеете! — крикнул он.

— Олег Николаевич, — мягко продолжил Марк. — Я не хочу причинять вам боль. Но подумайте: разве Эля хотела бы, чтобы вы провели остаток жизни во лжи? Чтобы вы отказались от всего ради призрака?

— Моя дочь — не призрак! — Ядовито прошипел Мамаев.

— Не призрак, — согласился Марк. — Она воплощение самой светлой, самой чистой любви. Любви отца к дочери. И именно поэтому, — он посмотрел на Элю, — вы должны отпустить её. Отпустить себя.

Мамаев закрыл лицо руками. Его плечи дрожали, но он не плакал. Казалось, вся его сущность сопротивлялась тому, что он слышал.

— Я не могу, — глухо произнёс он. — Не могу снова потерять её.

— Вы не потеряете её. Ведь здесь нет Эли. А ваша память — останется с вами в любой реальности.

«Комитетчик» оторвал руки от лица и упёр тяжёлый взгляд прямо в глаза Марка.

А затем был только свет. Яркий, ослепляющий, всепоглощающий.

И пустота.

Марк с трудом разлепил тяжёлые веки. В голове гудело. Моргая и щурясь, он нехотя огляделся. В полуметре мерцал голубоватый внешний контур Сферы, а сам он сидел на глянцевом полу своей галереи. Рядом кто-то тяжело крякнул.

— Олег Николаевич? — Почему-то удивился Марк, заметив рядом усаживающегося Мамаева. Осунувшегося, постаревшего, с красными от усталости глазами.

Марк слабо улыбнулся:

— Как вы?

Мамаев долго молчал, обдумывая ответ.

— Больно, — наконец сказал он. — Очень больно. Вы дьявол, Марк Александрович.

Он достал из внутреннего кармана пиджака маленькую фотографию и показал Марку. На снимке улыбалась девочка со смешными серыми глазами и туго заплетёнными косичками. Настоящая Эля.

— Дронов был прав, — вздохнул Марк. — Сфера слишком опасна.

— Нет, — размашисто завертел головой «комитетчик». — Она просто машина. Инструмент, такой же как молоток или пила. Опасны люди. Их желания, поступки.

Марк хотел возразить, но Мамаев жестом остановил его:

— Я выступлю с официальным заявлением и буду лично рекомендовать каждому посещение вашей Сферы. Быть может тогда мы научимся брать ответственность за свою жизнь и наконец сможем стать счастливыми. По-настоящему счастливыми, — он похлопал Марка по плечу. — А где же ваша очаровательная спутница? Нина? Мне кажется, вам надо многое ей сказать.

Мамаев встал на ноги и одёрнул пиджак. Марк поднялся следом и тихо произнёс:

— А ведь она была права. Вы действительно тот человек, который изменил мою жизнь.

Мамаев вопросительно поднял брови. В ответ Марк искренне улыбнулся.