Шагающий во мглу

Ты по утрам встаёшь, я ночью, выходя из дома,

В полной темноте бреду в закат за дланью Абаддона.

Нам пора бы выгонять себя давно из сказки вон,

А я танцую и, подхватывая ритм саксофона,

Магию пою.

Pyrokinesis

Он шёл, а с неба падали птицы. Небо было красным, а песок под ногами отливал обсидианом. Песок нежно принимал его обнажённые ступни, лаская каждой поглощающей свет кровавых небес песчинкой.

Мёртвые птицы, распахнув клювы, вязли в песке. Их яркие алые языки, вываленные наружу, притягивали взгляд. Глупые, они всё следовали за ним, в надежде, что однажды он всё же присоединится к ним, обернувшись стотысячекрылой стаей. Было время — он почти взлетел. Его возбуждённый взгляд был устремлён в иссиня-лазурные небеса, а сердце полнилось надеждой. Он всё думал — а что, если бы… Но взлететь значило скинуть Балахон и исчерпать Источник. И потому он остался стоять, а ступни вязли в чёрном песке, что обжигал любого, кто рискнул бы прикоснуться к нему. Птицы каменели, рассыпаясь на песчинки, обращая пески бесконечной пустыней.

Были те, что шли за ним, жаждая идти рука об руку. Их искажённые мукой лица пытались улыбаться сквозь стекающий по щекам пот. Они прорывались сквозь дюны и обжигающие вихри, но в тот момент, когда он оборачивался, видел лишь удаляющиеся вдаль спины. И каждый раз кровавые капли, изливающие из сердца, окропляли пески, что с жадностью впитывали их, слизывали и довольно урчали. Потому он перестал оборачиваться. Кровавые капли продолжали падать на горячий песок.

Он помнил, как в приступе безумия срывал с себя Балахон. Бежал в обратную сторону, падал, катался по песку, что жёг его обнажённое, оставшееся без покрова тело, оставляя глубокие ожоги. Он срывал и срывал с себя одежды, кричал, рыдал, молил о помощи. Он желал очиститься от скверны, что отворачивала от него тех, кто шёл за ним, желал избавиться от песков, выйти из пустыни новым, иным. Таким, каким его примут.

Но когда сквозь страшные муки он дополз наконец до начала пустыни, оказалось, что позади была пустота. Там не было никого и ничего, и он стоял, окровавленный и обожжённый, с висящими, точно ободранная кожа, лоскутами Балахона и никто, никто не стал свидетелем его безжалостного к самому себе порыва. Страшное понимание проникло внутрь, когда он стоял на самом краю песков. Занеся ногу, он опустил её на мягкий ковёр простирающейся перед ним зелёной долины. Трава почернела, земля омертвела, обратившись чёрными безжизненными песками. Он отнял ногу, в испуге отшатнувшись. Горячие слёзы капали под ноги ядовитой влагой.

Он и есть скверна.

Излившийся наружу яд облегчил душу. Он понял их, понял и простил. Улыбнувшись в последний раз недоступному ему миру и тем, кто где-то далеко отсюда вдыхал полной грудью прохладный воздух, хороня в себе страшные воспоминания о раскалённых чёрных песках, он развернулся, углубляясь в режущие ветра пустыни. Балахон вернулся, уютно разместившись на его плечах. Нарос, объял его, точно вторая кожа, излечил раны, на месте которых остались лишь загрубевшие шрамы, к которым он изредка прикасался пальцами.

Когда тяжесть Балахона становилась невыносимой, он взывал к Источнику. Сила изливалась из него вместе с чернью, разбегаясь тонкими струйками за пределы пустыни. И там, вдалеке, к ним с жадностью припадали люди, толпы, огромное количество людей. Опасно близко подошедшие к тому месту, куда вёл его дух, они глотали силу Источника и, насытившись, находили в себе силы идти в обратную сторону. Они ликовали, они кричали ему, маша руками, они восхищались им. Они любили его — далёкой, холодной, безопасной любовью.

Когда он впервые открыл в себе Источник, не было балахона, не было пустыни и песков. Были птицы. Они звали его, и сердце горячо отзывалось на зов. Он был молод и жаждал свободы. Сила искрилась и фонтанировала, кристально чистая, она брызгала во все стороны, и он, увлечённый, ослеплённый, не заметил, как начал кусочек за кусочком проступать Балахон. Он давил на него, нашёптывал ночами, а ручьи мутнели день ото дня. Его магия становилась всё темнее и мрачнее, а людей, что испивали ледяную влагу, лившуюся из его души, становилось всё больше и больше.

Нет. Он глупец, он врёт сам себе, теша глупой верой в то, что у него был выбор. Балахон всегда был с ним. Он жил в нём множеством маленьких, тихих голосков, что он слышал, оставаясь в тишине. Крики птиц перекрывали тишину, и потому ему казалось, что он свободен, что он может взлететь. На самом же деле у него никогда не было крыльев и быть не могло. Рождённому с Балахоном за пазухой путь один — и он шёл, приняв свою судьбу, упиваясь ею, с наслаждением погружая ногу в горячие пески, насмешливо разглядывая мёртвых птиц с вываленными языками. Бредущий во тьме к ещё большей тьме, он шагал прямиком в Бездну, влекомый, очарованный её красотой.

Обречённый на нескончаемые муки. Вечно одинокий.

Волшебник, отвращающий от Бездны иных.