Шагомер

Я всегда нахожу эту девушку где-то в двух третях расстояния от дома до точки невозврата. В этом, наверно, есть смысл — не слишком близко от центра, но и не совсем на конце радиуса. Сегодня она сидит за столиком кофейни.

— Привет! — говорю я.

— Привет! — отвечает она.

Мы молчим, и от этого молчания мне неловко, как будто это наша первая встреча. Я нервничаю, а когда я нервничаю, то всегда смотрю на шагомер. Три тысячи двести двадцать три шага. Почти две трети радиуса.

Я делаю три тысячи двести двадцать четвертый шаг и сажусь за ее столик.

— Что бы ты заказала? — спрашиваю я.

— Капучино, — девушка охотно подхватывает игру. — С шоколадным эклером. С маленьким таким эклером. Но шоколадным. А ты?

— А я люблю американо. В большой чашке. И чтобы сразу приносили готовый, а не эспрессо с горячей водой в отдельном стакане.

— Точно! — соглашается она. — Иначе такое чувство, что я порчу эспрессо.

— И все время сомневаешься, сколько воды доливать.

Мы молчим и слушаем, как ветер гоняет по асфальту сухую листву. В городе, как всегда, очень тихо.

— Пойдем? — спрашивает она наконец.

Я кидаю быстрый взгляд на шагомер. Пока мы сидим, число не меняется. На то он и шагомер.

— Может, посидим? — чувствую себя ужасно нелепо. Как маленький мальчик, упрашивающий маму посидеть с ним еще немного и не уходить на работу.

Девушка встает. Она грациозна и легка. У нее нет шагомера.

Я вздыхаю и поднимаюсь.

— Чаевые не оставляем? — пытаюсь разрядить момент шуткой. Но она не улыбается. Девушка идет по улице, и я догоняю ее. Три тысячи двести двадцать пять... двадцать шесть... двадцать семь...

— Ты так и будешь смотреть на него? — спрашивает она немного обидчиво.

Я смущаюсь, будто мне застали за чем-то неприличным.

— У меня еще где-то полторы тысячи шагов до точки невозврата, — говорю я.

Она фыркает.

— Что смешного?

Может я и привязан к дому своим гаджетом, но это не повод смеяться надо мной.

— Помнишь, были такие роботы-пылесосы, — говорит она. — Они ездили по дому, убирали пыль, а потом возвращались на базу для подзарядки. А если их выпустить из квартиры...

— То могли не вернуться, — завершаю я ее мысль. — Я не робот. И уж точно не пылесос.

— Я знаю, — совершенно серьезно соглашается она. — Роботу не нужно это.

И она показывает на мое левое запястье.

Какое-то время мы идем молча. Листва шелестит под ногами, ветер гонит по улице мусор. Мы проходим мимо пустой парикмахерской, где я ее встретил вчера. Мимо закрытого кинотеатра. Мимо магазина одежды с обнаженными манекенами. Три тысячи шестьсот шестьдесят шесть.

— Ты был спортсменом? — спрашивает она.

— Почему обязательно спортсменом?

— Ну, они же следят за своим сердцем. Бегают. Опять же, считают шаги.

— Да ладно, умные часы почти все носили, — парирую. — Я — математик.

— А десять тысяч шагов в день — твоя личная граница?

Я пожимаю плечами. Так было в базовых настройках часов при покупке, и меня это устраивало. Десять тысяч шагов в день — нормально для жизни.

Она останавливается у очередной пустой витрины и рассматривает нас в отражении. На мгновение мне кажется, что внутри кто-то есть. Но это только мы.

— Тебе встречались другие люди? — спрашиваю я.

Она хихикает, как школьница и кивает.

— Где?

— Если пойдешь со мной дальше — увидишь! — они хитро прищуривается, будто задумала какой-то подростковый сюрприз.

— Ты же знаешь, мне нужно вернуться домой, пока не истекли десять тысяч шагов... Или...

— Или останешься, как потерявшийся без базы пылесос? — фыркает она. — Да откуда ты вообще это знаешь?

Ей легко говорить. У нее на запястье нет шагомера, и она не знает, как тяжело становится уже на девяти тысячах. Как ноги наливаются свинцом. Как глаза заливает потом. Как начинает стучать сердце — словно у спортсмена, который не выдержал режим тренировок и дал слишком большую нагрузку. А когда подходит к десяти тысячам... Лучше и не пробовать.

— А дома? Как оно? — спрашивает она.

— А у тебя, что, нет дома?

Они игриво мотает головой:

— Не-а.

— Дом, это... ну... дом, — теряюсь я. — Там хорошо. Спокойно. Можно отдохнуть. Выспаться.

— И там шагомер обнуляется?

Я киваю. Вчера она спрашивала о том же. Каждый раз видит меня, будто в первый раз. Или делает вид.

Четыре тысячи шагов. Четыре тысячи один.

— А ты? — спрашиваю я. — Не скучаешь по дому?

Она снова мотает головой, но уже менее уверенно. Мне вдруг хочется, чтобы мы повернули назад прямо сейчас. Можем сделать крюк, чтобы не идти точно по радиусу. Шагов хватит. Я приглашу ее домой, и...

И что?

Я сглатываю слюну пересохшим горлом. Сейчас я бы не отказался от глотка чистой воды — пусть и горячей воды для американо.

Я уже приглашал ее — много раз. Но она всегда идет вперед. Прямо по радиусу. Ведет меня от дома — все дальше и дальше. И я иду за ней — как запрограммированный дребезжащий робот, считающий шаги. Четыре тысячи сто.

Проходим мимо детского сада. На асфальте почти стершийся детский рисунок. Две бесполые фигурки, взявшиеся за руки. Прямо как мы.

Она не останавливается и не смотрит в пустые окна.

Я представляю, как бы могли бы выглядеть с высоты. Две точки, движущиеся по карте — все ближе и ближе к границе круга.

— Хочешь, анекдот расскажу? — спрашиваю я. — Математик говорит: возьмем дельта-окрестность. А потом думает — нет, дельта — это много. Возьмем эпсилон. Всё.

Она смотрит на меня с интересом.

— А в чем шутка?

— Ну... — я корю себя за идиотизм. — У математиков эпсилон — всегда для бесконечно малых величин. А дельта — она... Ну... побольше....

— И в этом шутка?

Я пожимаю плечами:

— Понимаешь, я как будто живу в этой самой дельта-окрестности. Она не маленькая, как эпсилон... Но и не слишком большая.

Она делает шаг шире:

— Так выйди за круг.

Легко ей говорить.

Четыре тысячи пятьсот.

— Может, сегодня и выйду! — храбрюсь я. — Эй, не лети так!

Интересно, если я буду делать более широкие шаги, сегодня я смогу пройти с ней хоть немного дальше? Как вообще работают эти чертовы шагомеры?

Дома по обе стороны радиальной улицы редеют. Мы проходим мимо большой пустой парковки возле торгового центра. Я перешагиваю через упавшую металлическую тележку.

— Как тебя зовут? — вдруг спрашиваю я. В первый раз.

— А тебя? — парирует она.

Я теряюсь. Если я помню, что был математиком, значит, и имя должен помнить. Но не помню.

— Вот видишь, — резюмирует девушка. — Никакой разницы.

Я думаю о детском рисунке на асфальте. Время идет, и он выцветает. Стирается. Когда-то эти фигурки были так похожи на нас. А сейчас... Просто две тени на асфальте.

Она снова ускоряет шаг.

— Знаешь, у Грина был такой роман — «Бегущая по волнам», — говорю я. — А ты — Бегущая по парковке!

— Парковка уже закончилась, — тихо замечает она.

И правда. Мы незаметно вошли в туман, который становится все плотнее.

— Тогда просто Бегущая, — я чувствую, что запыхался. Я так устал, будто мой шагомер уже пульсирует красным. — Да не лети ты!

Четыре тысячи восемьсот.

— Хватит смотреть на него! — вдруг сердится она. — Счастливые часов не наблюдают. Особенно умных часов.

— А мы — счастливые?

Я вдруг понимаю, что действительно был счастлив, увидев ее возле кафе. И что назад мне придется идти одному. Совсем скоро. Буквально через двести шагов. Уже меньше.

— Сейчас будет граница круга, — предупреждаю я.

— Она только в твоем воображении, — говорит она. — На земле нет никаких кругов. Нет границ.

— А это ты видела? — я вскидываю руку с гаджетом. — Это реально!

Мне вдруг становится страшно. Она идет слишком быстро — я почти срываюсь на бег. Ее фигура в паре шагов передо мной начинает растворяться в тумане. А реальна ли она? Ради чего я рискую?

А мне нельзя рисковать. Если я потеряю дорогу, то пойду назад не по радиусу, а по кривой. И значит пяти тысяч шагов на возвращение мне не хватит. Даже если я буду идти великанскими шагами.

Я подношу шагомер ближе к лицу. Четыре тысячи девятьсот.

— Осталось сто шагов, — говорю я. — Давай прощаться.

Она останавливается, как вкопанная.

— Прощаться?

— Ну, до завтра. Я же увижу тебя?

В парикмахерской с чистыми полами. В бакалейной лавке с пустыми полками. В библиотеке, откуда можно без спроса выносить книги Александра Грина.

Снова и снова.

Как робот-пылесос. Который живет для того, чтобы зарядиться на базе и... снова зарядиться на базе.

— Ничего не поменяется? — спрашиваю я.

Она качает головой. Идет дальше.

До пятитысячного предела — до точки невозврата — остается уже пятьдесят шагов. Сорок девять.

— Постой! Да постой же ты! Так нельзя!

— Нельзя! — эхом откликается она. Но не останавливается.

Остается тридцать шагов. Двадцать девять.

— Пожалуйста!

Она проходит еще немного и вдруг резко поворачивается — я стою вплотную к ней, но почти не различаю черт лица. Она стирается, как детский рисунок. Наверняка, я выгляжу для нее так же.

— Ты можешь жить дальше в своей дельта-окрестности, — говорит она. — Только она больше похожа на эпсилон.

— Ты уловила шутку, Бегущая.

— Возвращайся, Пылесос!

Я смотрю на шагомер. Четыре тысячи девятьсот девяносто восемь шагов.

— Видишь! — она проводит рукой по молочной белизне. — Нет никаких границ. Все у тебя в голове.

Бегущая отшагивает назад, отдаляясь от меня. Я шагаю за ней. Шагомер послушно мигает. Четыре тысячи девятьсот девяносто девять.

— Как ты называешь свой дом? — спрашивает она вдруг.

— Центр круга, — автоматически говорю я. — Эпицентр...

Последнее слово как-то само срывается у меня с языка.

Эпицентр...

Она шагает спиной назад. Мы стоим на дороге посреди белизны. Между нами остается один шаг, и это последний шаг у меня в запасе. Дальше — точка невозврата.

Я делаю этот шаг и обнимаю ее.

Мы стоим, слившись в одну тень посредине пустоты — на самой границе моего воображаемого круга.

И я понимаю, что не хочу с ней больше расставаться. Ни до завтрашнего дня. Ни до следующей минуты. Я беру ее за руку и иду вперед.

Пять тысяч один. Пять тысяч два. Пять тысяч три.

— Ты еще успеешь вернуться, — говорит она. — Нужно будет шагать пошире.

— Устал широко шагать, — говорю я.

Снимаю шагомер с руки и бросаю его за спину. Оборачиваюсь и вижу самого себя, лежащего на дороге. Я лежу неподвижно, выровнявшись по радиусу и вытянув левую руку вперед, как бессильный вектор. На запястье — мертвый шагомер.

Бегущая берет меня за руку.

— Счастливые часов не наблюдают? — переспрашиваю я.

Она кивает мне, улыбается, крепче сжимает мою ладонь.

И мы идем дальше.