Шах ушёл, имам пришёл

16 января 1979 года Его Императорское Величество Мохаммед Реза Пехлеви, царь царей, шахиншах Ирана, шёл по взлётной полосе тегеранского аэропорта Мехрабад. Его сопровождала шахбану (императрица) Фарах и большая группа приближённых (фото на обложке). «Я так устал, мне нужно отдохнуть», – говорил им шах. Но это не было похоже на «я устал, я ухожу», что мы услышим 20 лет спустя из уст первого президента России. Нет, Мохаммед Реза и не думал отрекаться. Последний шах ещё не знал, что он – последний в очень длинном списке шахов, и что это его последние шаги по земле великих предков – Кира, Камбиса, Дария, Шапура, Кавада, Хосрова, Аббаса.

И приближённые царя царей ещё не знали твёрдо, – хотя уже подозревали, – что прощаются со своим монархом навсегда. Они надеялись, что Мохаммед Реза вернётся. И он надеялся; ведь 25 лет назад, в 1953 году, так уже было: шах сперва бежал из своей охваченной волнениями страны, а потом вернулся. Точнее, не он сам – его вернули добрые друзья-американцы, совершив первую в мировой истории цветную революцию, известную как «Операция Аякс».

Утвердившись у власти, шах поддерживал хорошие, временами даже тёплые отношения и с ними, и с русскими, с Европой, с Азией, с арабскими соседями, даже с Израилем, которого все остальные мусульмане дружно ненавидели. Возможно, и теперь надеялся, что кто-нибудь из зарубежных друзей поможет ему сохранить власть. Если не власть, так хотя бы престол. И если не ему, то сыну.

Формально Иран оставался конституционной монархией, а фактически стал абсолютной: с конца 1950-х шах постепенно узурпировал власть, подмяв под себя правительство, парламент, армию, все светские институты империи. Это было необходимо, как он сам писал, для продвижения реформ, ускоренной модернизации, создания могучего и современного Ирана.

Но, замкнув на себя принятие всех сколь-нибудь значимых решений, шах сделался и полностью ответственным за их последствия. Культ личности императора, достигший апогея в середине 1970-х, уже в конце десятилетия обратился в свою противоположность, во всеобщую ненависть, искусно подогреваемую врагами Мохаммеда Резы и его реформ. Ни он сам, ни эти враги не верили в возможность возвращения к монархии строго конституционной, какая была в Иране всего полвека назад, до переворота Резы-хана (1925), отца Мохаммеда Резы.

Итак, весь 1978 год, набирая силу, продолжались протесты против шаха и его режима. Их направляло духовенство во главе с радикальным аятоллой Хомейни. Он находился в изгнании, интернета в ту пору не было, но магнитофонные кассеты с антишахскими проповедями Хомейни широко расходились по стране.

Монархический режим Ирана был авторитарным и непримиримым к оппозиции, но при этом оказался хрупким. Армия, которую старательно пестовал шах, оставалась всецело преданной ему, однако он никак не решался пускать её в ход, чтобы отстоять свою власть. Снискавший среди либералов репутацию жестокого тирана, Мохаммед Реза отказался подавлять восстание силой.

Об этом в мемуарах «Власть и жизнь» рассказывает Валери Жискар д'Эстен, в 1974-1981 годах президент Франции, лично знавший Мохаммеда Резу с начала 1940-х. Шах говорил ему:

– Я вернул себе трон в 1953 году [после свержения премьера-националиста Мосаддыка. - БТ.] без гражданской войны. Я и теперь не отдам приказ стрелять в мой народ.

Таков был его выбор. Но зададимся вопросом: уберегло ли нежелание шаха проливать кровь своих подданных от массового террора и насилия?

Увы, но нет. Уже в первые годы после победы «исламской революции» и прихода к власти Хомейни начались расправы с теми, кого подозревали в приверженности свергнутому монарху. В годы хомейнистского террора погибло несоизмеримо больше народа, чем за всё время царствования Мохаммеда Резы Пехлеви (1941-1979). По действующей Конституции у рахбара (верховного правителя) аятоллы Али Хаменеи гораздо больше власти, чем было у последнего шаха, и правит он почти столько же – тридцать шесть с половиной лет. А если считать с начала реального правления Мохаммеда Резы (1953), то уже намного больше.

История показывает нам, что нежелание законных государей восстанавливать порядок силой, пока она у них есть, – не человеколюбие, а слабость, легкомыслие и безответственность. Именно так это воспринимают их злейшие политические противники. Когда в 1963 году Мохаммед Реза грозился мятежному аятолле Хомейни, что «наденет сапог отца», известного своей жестокостью и непреклонностью Резы-шаха (1925-1941), Хомейни с презрением отвечал: «Тебе этот сапог мал на несколько размеров». Он презирал своего императора не за жестокость, а как раз за слабость, нерешительность, отсутствие непреклонной политической воли, подобающей владыке древней и могущественной державы. Если бы Мохаммед Реза покончил с мятежниками вовремя, история страны сложилась бы иначе. И мы сейчас бы видели совсем другой Иран.

Но вернёмся в революционный 1978 год. Премьер-министры в этот год менялись чаще, чем за все предыдущие четверть века правления шаха. Политики, технократы, генералы – но никто них не смог обратить каток истории вспять.

Так наступил 1979 год. Почти отчаявшись, Мохаммед Реза назначил премьером умеренного либерального оппозиционера Шапура Бахтияра и поручил ему спасти монархию. На фото с обложки этого эссе Бахтияр между шахом и шахбану, провожает их, как вскоре выяснится, навсегда. Но вы когда-нибудь видели, чтобы умеренным оппозиционерам удавалось спасти монархию от революции? И Бахтияру это не удалось. Его правительство продержалось чуть больше месяца. Оно бесславно пало через десять дней после того, как в Тегеран вернулся непримиримый имам Рухолла Хомейни.

«Шах ушёл, имам пришёл!», – кричали восторженные толпы.

Хомейни сразу же назначил нового премьер-министра – Мехди Базаргана, тоже вроде либерального, но своего, верного делу революции. Но и он вскоре угодил под каток истории. «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей». Базарган был очень образованный человек и мог бы вспомнить эти слова злосчастного жирондиста Пьера Верньо, прозвучавшие двести лет назад по дороге на эшафот. Образованным людям с хорошими лицам всегда кажется, что уж они на правильной стороне истории, и уж им-то повезёт. Всегда охотно восстают против одной тирании – и сами не замечают, как призывают на свою голову другую, похлеще прежней. Чем больше грезят о светлом будущем, тем сильнее накрывает тёмным прошлым.

Когда началась Исламская революция – или контрреволюция, если иметь в виду «"Белую революцию" шаха и народа» 1963-1978, – мне было десять лет, но всё отлично помню, как будто это происходило вчера. Помню растерянного, сломленного и безмерно уставшего шаха в его последние годы; помню миллионные демонстрации и разгул толпы; помню этого непримиримого, жестокого старца Хомейни; помню Бахтияра с Базарганом, выкинутых историей на помойку; помню захват иранцами посольства США, крах президентства Картера и всей американской политики, etc.

К слову, Джимми Картер, президент США в 1977-1981 годах, дожил до ста лет и умер только когда Дональд Трамп, годившийся ему в сыновья, уже был избран на второй срок. Вспоминал ли он на закате своей долгой жизни о том, что Иран стал проклятием его президентства, из верного союзника, оплота Америки на Ближнем и Среднем Востоке, превратился в злейшего врага? А ведь он мог бы поставить Исламскую революцию себе в заслугу. Администрация Картера развернула, как в то время говорили, оголтелую кампанию по поводу «нарушения прав человека». Эта кампания была направлена в основном против СССР, но под раздачу попал и Иран. Президент США требовал от восточного монарха-автократа соблюдения прав человека! Которые, конечно, шах не соблюдал, в том смысле, как это было принято на Западе. Жискар д'Эстен вспоминает, как Мохаммед Реза, уже после наездов Картера, с изумлением говорил о своих политических противниках:

– Послушайте, они хотят меня убить! Но обратите внимание: они не говорят, что мы убьём шаха. Они призывают других убить меня. И как, по-вашему, мне с ними поступать?

Но в конечном счёте он Картера послушал, поддался, отпустил вожжи, на свою беду. Амир Аббас Ховейда, многолетний шахский премьер, талантливый проводник его политики, был уволен; шахская партия «Растахиз», созданная по образу и подобию КПСС, распущена; иранскому обществу обещаны многопартийность и свободные демократические выборы. Это просто праздник какой-то, думали затравленные шахской охранкой САВАК либералы. Воспряли и аятоллы во главе с Рухоллой Хомейни, злейшие враги авторитарной модернизации. Раньше, до прихода Картера, им, казалось, ничего уже не светит, а теперь появился шанс. И они этим шансом воспользовались, в отличие от прекраснодушных либералов. Назовёте мне хотя бы одну страну на Востоке, которую бы либералы раскачали, а потом в ней победили? Риторический вопрос, конечно. Но их это ничему не учит, ничему и никогда.

События тех жарких лет навсегда врезались мне в память. Можно сказать, я был их внимательным наблюдателем, насколько это было возможно для советского школьника. У нас их недооценивают, а ведь именно оттуда появился грозный политический ислам, и вся картина мира совершенно изменилась. Например, Израиль вместо верного партнёра и союзника в лице шахиншахского Ирана получил непримиримого и самого опасного врага. Если развал СССР – крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века, то крушение 2500-летней монархии в Иране, бесспорно, на втором месте в ряду таких катастроф.

А главное – всё, что происходило полвека назад, не только очень интересно само по себе, но важно, актуально и сегодня. Хотя бы потому, что ситуации похожи, и действующая в Иране власть сталкивается ровно с такими же вызовами, как та, которую она низвергла.

Но тогда, после отъезда шаха, ничего ещё не было предрешено. Да, революция в Иране полыхала уже год, набирала силу и неумолимо двигалась к развязке, однако и в январе 1979 года 2500-летняя иранская монархия многим и многим казалась незыблемой.

Вскоре она рухнет.

Мохаммед Реза ненадолго переживёт её, всего на полтора года. У него была лимфома, и он знал, что смертельно болен, когда ещё ничто не угрожало его власти. Поэтому так спешил со своими утопическими – как вскоре выяснилось – реформами. Одна из самых противоречивых и трагических фигур своего века, он принял Иран отсталой полуколонией, а оставил сильнейшей державой региона, с самой большой и боеспособной армией на Ближнем и Среднем Востоке, с амбициями, и небезосновательными, возрождения величия эпох Ахеменидов-Сасанидов-Сефевидов. В те эпохи Иран был ведущей, а иногда и единственной, сверхдержавой известной Ойкумены, извечным – и равным по силе! – соперником эллинов, римлян, ромеев, османов.

Шах Мохаммед Реза делал всё для того, чтобы поставить Иран вровень с великими державами ХХ века. Или даже превзойти их! Тот же Валери Жискар д'Эстен позже писал в мемуарах, что шах обещал ему сделать Иран третьей, после США и СССР, ведущей державой мира. Иранский монарх словно бы не замечал миллионов своих подданных, которые голодали в то самое время, пока он грезил о мировом величии. Многомиллиардный поток нефтедолларов, что обрушился на Иран после 1973 года, вскружил ему голову.

Нет, он вовсе не был деспотом и самодуром, наоборот, он был умеренным, добросовестным и компетентным руководителем. Внешняя политика была его коньком, внутренней же занимался по необходимости. Любил общаться с зарубежными лидерами. Встречался со всеми американскими президентами от Франклина Делано Рузвельта до вышеупомянутого Джимми Картера, и со всеми советскими лидерами от Иосифа Сталина до Леонида Брежнева. Но это не помогло ему избежать революции. Когда кажется, что всё и вся определяется на встречах «наверху», то поневоле забываешь о народах, а в действительности именно они в конечном счёте и решают всё.

Ещё ему нравилось выступать перед журналистами, светиться на экранах, журнальных обложках и газетных полосах, давать большие интервью – их, к слову, в наши дни можно отыскать на Ютубе. На вопросы шах отвечал грамотно, со знанием дела. И даже книги сам писал! Его новый труд той поры носил характерное название «К великой цивилизации».

А пять лет спустя эта новая великая цивилизация закончилась, толком даже не начавшись. И в Иране происходит... то, что происходит. А почему? Всё потому, что император жил в своей реальности, а его народ – в своей.

Как мы сказали бы сегодня: поднял свою империю с колен и сделал её вновь великой. И сам же погубил её, в точности повторив путь своего печально знаменитого предка Хосрова II Парвиза (591-628). Возможно, хронисты далёкого будущего и не увидят между ними разницы, будут их путать.

Влияние современного Ирана, с которым вынуждены считаться сильные мира сего, в значительной мере заслуга последнего шаха и, вместе с тем, его вина перед историей. Всё, что он создал, досталось не ему и не его потомкам, и не империи, которую он с завидным тщанием выстраивал. Развилка состоялась: история, как это бывает в подлинных альтернативках, решительно ушла в сторону. Возможно, в прошлое, чтобы потом, через прошлое, прийти к какому-то другому будущему.

Реза Пехлеви, сын и наследник Мохаммеда Резы, ещё застал своего отца на самой вершине его обманчивого могущества. Принц Реза активен и всегда готов поднять павшее знамя империи. Особенно теперь, когда новая революция, уже промонархическая, кажется ему настолько близкой, что он ежедневно выступает на Ютубе с громкими воззваниями к соотечественникам. На его стороне – открытая поддержка Штатов и Израиля, это весомые, но сомнительные в глазах иранского народа активы. Вокруг него – большая семья и огромная иранская диаспора, это люди, покинувшие Иран после хомейнистской революции и сохранившие верность светской монархии. Будет ли у неё второй шанс? Пока что это кажется сомнительным. Но в мировой истории случаются и не такие чудеса. Посмотрим.