Шахматный клуб (Книга вторая)

Старик с жестким взглядом темно-карих, почти черных, глаз стоял за стеклом и держал в руках кисть. Какое-то время он пристально смотрел перед собой, сосредотачиваясь. Потом несколькими энергичными движениями нанес неровные, даже неряшливые линии и точки, которые будто запачкали чистый доселе «холст». Еще пара всплесков — и воображению зрителя предстал изумительный букет живых цветов. Я не успел подивиться сему волшебству, как снова на девственно чистом стекле тот же художник неуловимыми глазу мазками создал еще один цветок, поправляя пальцем то, что, по его мнению, не сделала совершенным кисть. Я даже представил себе, как совсем недавно садовник срезал его рано утром, чтобы тайком от хозяев сада подарить своей жене.

Очередные взмахи явили миру сначала удивительный парк, потом мифическое животное, а следом обнаженную женщину.

Я заметил, что Поля смотрела на меня, а не на экран. Скорее всего, этот фрагмент черно-белого видео она хорошо знала, и теперь ее интересовала исключительно моя реакция.

Когда на экране художник изобразил женский силуэт, моя собеседница остановила ролик и попросила:

— Отвечай не думая, она влюблена или нет?

— Ждет любви, — выпалил я не размышляя, как и просила девушка.

— Вот, — обрадовалась Полина, едва не захлопав в ладоши. — Теперь ты понимаешь, что такое искусство?

— Теперь, — сказал я под ее пристальным взглядом, сильно растягивая слово, чтобы иметь время на обдумывание ответа, но ничего не придумал. — Нет.

Резкое «нет» после обнадеживающего «теперь» чуть не вызвало шквал женских слез.

— Ну как это нет? Ты же увидел больше, чем художник нарисовал. Значит, это произведение вызвало эмоциональный отклик в твоей душе. Это и есть искусство, — в запале убеждала меня моя подруга.

Мне нравилось, как она горячилась, поэтому решил продолжить в том же духе.

— А если я представил, что на рисунке ты — это тоже искусство? — спросил я ее, глядя в глаза.

Поле потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить образ, с которым я ее ассоциировал. Она же, глубоко вздохнув, произнесла:

— Шуруй в свою федерацию, пока я не стукнула тебя чем-то твердым по голове.

— И что это за художественный стиль — бить невинного человека? — Тут я уже не удержался и рассмеялся.

— Перформанс называется, — недовольно буркнула «проводник в мир прекрасного».

Оставив Аполлинарию на скамье в сквере перед зданием, где располагалась шахматная федерация, я отправился оформлять результаты соревнований, чтобы присвоить спортивные разряды некоторым членам клуба. Пока поднимался по ступеням, подумалось про старую знакомую. Вероятная встреча с председателем федерации меня не то чтобы сильно волновала, потому что я, наконец, понял: последствия моего общения с Кариной перестали меня тревожить. Однако встречаться с ней точно не хотелось. Только вопреки планам я столкнулся с ней нос к носу в коридоре, как только вошел в помещение.

— Привет, — поздоровалась буднично девушка, теперь уже высокопоставленный спортивный функционер, и внимательно посмотрела мне в глаза.

Скорее всего, она пыталась определить степень моего негатива по отношению к ней. Не обнаружив там и доли неприязни, похоже, даже немного расстроилась. Совсем чуть-чуть. С одной стороны, отсутствие осуждения улучшало взаимодействие, а с другой стороны, стремительно зажившие душевные раны говорили о моем безразличии. Осознавать это было крайне неприятно. Если увлечение так быстро проходит, то, глядишь, в следующий раз, когда ситуация того потребует, не получится охмурить кого нужно. А вот это тревожный звоночек.

— Ну как, залечил душевные раны? — в слишком шутливой для банального любопытства манере спросила Карина.

— Абсолютно, — ответил я, чувствуя каждой клеткой своего организма, что так оно и есть, а также понимая, что такой ответ не понравится собеседнице. — Как-будто и не было ничего.

— Хорошо, — переш

ла на подчеркнуто деловой тон председатель федерации. — Что у вас, Лаврентий Дмитриевич?

Я заметил это «у вас», но не стал собеседнице отдавать инициативу.

— У тебя, Карина. Мы же перешли на «ты», и я не вижу поводов отменять прежние договоренности.

Карина не была в восторге от того, что я стоял на своем, но и оснований не соглашаться тоже не имелось.

— Извини, тут заморочат голову, что своего имени не вспомнишь, — отреагировала спортивная чиновница на мой выпад и закончила разговор, который совершенно точно не приносил ей удовольствия: — Оставишь документы в приемной.

Это должно было означать: «Я — птица важная, ведь у меня есть приемная, но в то же время близка к народу и могу общаться на „ты“ со старыми знакомыми».

Своим поведением Карина несознательно демонстрировала: мое безразличие задевает ее больше, чем если бы я всё еще таил на нее обиду.

На улице я подсел к Полине незаметно для нее, это давало мне возможность какое-то время наблюдать за девушкой. Она была настолько увлечена рисованием, что не замечала никого вокруг, пока мы вместе не услышали:

— Привет, Рыжая.

Перед нами неожиданно объявилась Карина.

Поля резко подняла голову, но светившее в глаза солнце не сразу позволило опознать внезапную гостью, что явно веселило подошедшую.

— Привет, Кукла, — ответила моя подруга, когда наконец поняла, кто перед ней.

На лице Карины появилась слишком говорящая гримаса, и она, с трудом сохраняя показное безразличие в голосе, поинтересовалась:

— Что делаешь?

— Да вот мы с Лавром… — начала было моя подруга, но ее перебила давняя знакомая.

— А вы, оказывается, уже с Лавром? — и Карина с долей ехидства, а вместе с ним и недовольства, посмотрела на меня, понимая причину моего к ней безразличия.

К зданию, где располагался офис федерации, подъехал большой черный автомобиль. Из него вышел водитель и крикнул:

— Карина Константиновна, я здесь.

Карина оглянулась и махнула ему рукой, мол, она видит. Потом еще раз посмотрела на меня, перевела взгляд на Полину и коротко бросила:

— Увидимся.

— Не хотелось бы, — ответила Поля, но Карина уже уходила, поэтому сделала вид, что не слышит.

Когда машина тронулась с места, я спросил:

— А почему «Кукла»?

— Это ласкательное от ку-клукс-клан, — пояснила подруга, — Карина Константиновна Климова. Мы в школе учились вместе.

— У вас прямо все красавицы учились? — попытался я сделать комплимент.

— Если ты про Куклу, то она реально красавица, — свела на нет мою попытку Полина.

— Вообще-то я тебя имел в виду, — пытался я исправить положение.

— Ты посмотри на Карину и на меня, — вполне спокойно сообщила подруга.

Она хотела еще что-то добавить, но я перебил:

— Уже посмотрел и так решил.

Полина засмеялась. Моя настойчивость ей явно пришлась по душе.

— Ты необъективен, — подвела итог пикировке подруга.

— Ты даже не представляешь насколько, — закончил я разговор, и мы отправились домой.

По дороге к шахматному клубу погода стала резко меняться. Буквально за несколько минут чистое летнее небо затянули легкие кучевые облака, которые слишком быстро превращались в тяжелые тучи — начался сильный ветер, что бывает перед грозой. Нам с Полиной было по пути: она шла к брату, который жил в нашем доме, а мне надо было зайти в клуб.

Когда мы подходили к подъезду, где находилась квартира Тамары Трофимовны, в которой сейчас жил ее сын и наш участковый Ванечка, хлынул дождь. Это низвержение потоков воды сопровождалось вспышками молний, за которыми немедленно раздавались раскаты грома. Под такой грохот мы заскочили в подъезд. Дверь медленно закрывал доводчик, отделяя нас от того светопреставления, что происходило снаружи.

Я рассматривал подругу, которая промокла насквозь, будто прямо в верхней одежде искупалась в бассейне, и понимал, что выгляжу не лучше. Полина тоже озаботилась своим внешним видом, проверяя, насколько прилично она выглядит. В этот момент послышались голоса этажом выше.

— Всё будет хорошо, мой мальчик, — без всякого сомнения, говорила наша домоправительница.

— Мама, мне страшно, — звучал в ответ голос брата моей подруги.

Мы замерли, не зная, что делать, поскольку стали невольными свидетелями разговора, не предназначенного для посторонних ушей.

— Я сделаю всё. Ты не сядешь в тюрьму, — последовало уверенное, но сказанное не без тревоги заверение ТТ.

— Мама, я не тюрьмы боюсь, — снова прозвучал мужской бас. — Я боюсь, что может оказаться, что нет справедливости. Совсем нет. Как тогда мне работать? А жить?

Я открыл дверь, чтобы незаметно для тех, кто был наверху, покинуть подъезд. Но стена дождя и раскаты грома, а самое главное, глаза моей подруги, в которых был страх, заставили отказаться от этой затеи. Но когда по лестнице застучали каблуки Тамары Трофимовны, я громко крикнул: «Быстрее забегай!» а потом с такой силой рванул дверь, что пискнул и сломался дверной доводчик. Тут же раздался громкий стук хлопнувшей двери, долженствующий обозначить момент, когда мы вошли и подтвердить, что мы не могли подслушать разговор, который нам слышать не стоило.

Тамара Трофимовна спускалась по лестнице медленно и, увидев нас, не ускорила шаг. Подойдя ближе, она внимательно осмотрела наши пропитанные ливнем одежды, лужи, что эти одежды уже успели «сотворить», сломанный мною дверной доводчик.

— Лаврентий Дмитриевич, Аполлинария?

Вопрос, несмотря на краткость, требовал обстоятельного ответа.

— Мама…, — начало было Полина, но ее перебил спокойный голос ТТ.

— Я обозначила порядок, — и посмотрела на меня.

— Хорошо выглядите, Тамара Трофимовна, — попытался я разрядить обстановку, но ничего не получилось — меня удостоили лишь строгим взглядом, поэтому пришлось объясняться. — Мы с Аполлинарией возвращались из шахматной федерации и попали под ливень. Вам не стоит выходить на улицу.

Домоправительница продемонстрировала большой ярко-желтый зонт и перевела взгляд на дочь.

— Мама, я промокла, можно я у Ивана просохну или переоденусь?

— Ивана нет дома, а ключи от квартиры я не взяла. Так что мы идем домой, — с этими словами Тамара Трофимовна вышла из подъезда и раскрыла свой зонт.

Ливень стал слабеть, превращаясь в обычный дождь. Выглянувшее в просвете туч солнце подсвечивало падающие капли своими лучами, превращая недавние потоки с неба в приятный слепой летний дождик, который хотелось ловить руками, подставлять под него лицо и просто улыбаться. Полина, воспользовавшись тем, что ее матушка стояла спиной, чмокнула меня в щеку и прыгнула под мамин зонт.