Шаман Вейгарда

Когда–то первый скальд сел у первого очага – и никто его не слушал. Но он всё равно спел древний кальд.

Потому что мир просил – даже если не знал, что просит.

И из этого пения родилась память.

Из памяти – закон.

Из закона – народ.

В восточных землях расположена Терракотовая пустыня. Зной там такой сильный, что почти невозможно дышать. Здесь нет жизни и стоит вечная тишина. Лишь изредка её нарушают стоны заблудших путников. Влекомые миражами озёр и спасительной прохладой оазисов, бредут они сквозь пески Забвения, чтобы встретить свою смерть.

Посреди песков пустыни возвышался древний храм, посвящённый давно забытому богу. Очертания храма резкие, неестественные, будто сам бог воздвиг его в шутку.

Внутри стены покрывали росчерки древних рун, пол усеивали следы ритуальных костров, въевшихся в само тело камня. Трещины рассекали безымянный алтарь, будто раны.

Жизнь давно оставила эти места, – ни куста, ни поющих птиц. Даже насекомые зарылись так глубоко, что забыли саму суть солнечного света.

И всё же в эту тишину ступил человек.

Мужчина в потрёпанном дорожном плаще, в сапогах из тонкой кожи и одежде из хлопка, с проседью в волосах и усталым взглядом карих глаз осторожно ступал по песку.

Его звали Морвен. Когда–то это имя произносили с гордостью, теперь его шептали, как проклятие. Философ, низвергнутый до уровня шута.

На руках он бережно нёс тело женщины. Он медленно вошёл в храм и возложил его на алтарь.

Молодая, свежая – будто жизнь только что покинула её – лежала она под сенью высоких стен.

Простое шёлковое платье, подпоясанное изящным ремнём – выглядело немного неряшливо. Как будто она долго в нём путешествовала в поисках одной ей известной тайны. Кружево, украшавшее рукава, местами потрепалось, жемчуг осыпался. Лишь скромная диадема в густых волосах и обручальное кольцо на пальце говорили о её положении в обществе.

Морвен провёл пальцем по её щеке – холодной, как мрамор.

– Ты всегда смеялась, когда я называл тебя моей жемчужиной. Ты говорила: «Жемчуг не блестит». А я отвечал тебе: «Если бросить жемчуг в ночное небо – он станет полярным сиянием».

Порыв ветра взметнул песок.

– Песок… всё песок, – прошептал Морвен, целуя Лиру в холодные губы. – Время, жизнь, даже воспоминания. Даже наша любовь – горсть песка в ладони.

– Ты думаешь, что можешь остановить меня? – это шептали песчинки или Морвен уже начал сходить с ума? – Я не песок. Я – Время! И мне решать, кого слушать.

– Я не требую подчинения! – воскликнул Морвен. – Я молю о милосердии!

На полузабытом языке он начал заклинание. Круг из рунических знаков, его крови и горячих слёз замкнулся вокруг алтаря.

Шорох под куполом храма вдруг напомнил смех.

– Милосердие – для тех, кто не крадёт у богов!

Морвен вытащил из-под плаща хрустальную склянку, наполненную ярким, ослепительно белым песком.

– Я лишь хочу вернуть её улыбку. Услышать её смех. Ощутить прикосновение её рук…

С этими словами он высыпал содержимое на алтарь – и поверил в чудо.

Древний ритуал, вычитанный в фолиантах, спрятанных в самых глубоких пещерах мира, сработал. Вихрь песка взметнулся от пола до потолка. Стены храма дрогнули и рухнули, рассыпавшись пылью.

– Лира… прости меня, возлюбленная моя, – прошептал Морвен, голос его дрожал. – Я хотел спасти тебя… но стал тем, кого ты боялась больше всего.

Его стон перешёл в шелест. Тело рассыпалось – миллиарды песчинок, подхваченных порывом ветра, понеслись по пустыне.

– Я не хотел быть злом. Я хотел остановить боль… Но песок не слушается.

Молнии вспороли ночное небо. Земля застонала – и всё стихло.

В ту же ночь, за тысячи километров отсюда, волк на Северном острове поднял голову и завыл. Не от голода. От страха.

В Библиотеке Трёх Миров мудрый Ноктис закрыл глаза и прошептал:

– Он сделал это…

А в гибельных топях Корн`Гул, опустив свои костяные пальцы на землю, почувствовал дрожь – и улыбнулся.

Время больше не было единым. Оно стало рассыпаться как песок из разбитой сферы.

Глава 1. Сын Севера

Сон Торвина накануне был не сном.

Он стоял на краю льда, где трещина сочилась чёрным песком. Песок полз по снегу, как живой, и выстраивал слова – на языке, что он знал лишь в кошмарах:

«Тот, кто взял – не вернёт.

Тот, кто дал – не забудет.

А тот, кого спасли… будет всю жизнь спрашивать: зачем?»

Затем лёд треснул – и он падал. Не в воду. В тишину.

И в этой тишине – голос ребёнка. Не крик.

Вопрос:

– Почему он не убил меня?

Торвин проснулся задолго до рассвета – с потом на лбу и именем Олафа на губах.

Ворон расправил крылья, ловя дыхание ветра, и вгляделся в подступающий вечер.

Солнце золотило ледяные шапки скал; лучи его скользили по воде, будто пальцы матери – по спящему ребёнку.

Лес замер. Лишь в глубине чащи сонно ухала сова. Тьма клубилась между стволов. Холод поднимался от земли, как тень забытого предсказания.

Но ворон не верил этой тишине.

Его острый глаз уловил: на льдине горного плато змеилась трещина – и из неё тонкой струйкой сыпался черный песок.

Мир на миг замер – будто прислушался к тому, что ещё не случилось… но уже надвигалось.

Птица каркнула. Не от радости. В предупреждении.

Селение Вейгард, раскинувшееся на берегу залива Вечного моря, было крупнейшим на Северном острове. Двадцать домов вытянулись дугой вдоль воды – не как крепость, а как рука, обнимающая бухту.

Вход в залив охраняли два укрепления на вершинах скал – и дом Хрёрра, конунга, стоявший у самого края, как камень у выхода из бухты.

Над дверью – медвежий череп. Не трофей, а память.

Напротив, у самой кромки леса, стояла изба Торвина, Верховного шамана. Не самая большая. Не самая нарядная.

Но первая, что встречала путника у ворот Вейгарда.

На столбах у крыльца – руны запрета. Не от злых духов – от пустых слов. Они не светились, но зудели на пальцах – стоит лишь их коснуться.

Вейгард держался на трёх опорах: огне очага, стали топора и мудрости шамана.

Люди говорили: пока жив Торвин – в поселении не знают болезней с юга и не слышат голосов из болот. Пока Хрёрр держит топор – ни один враг не посмеет ударить в ворота Вейгарда.

Но лучше всего, когда огонь, сталь и мудрость идут вместе.

Так было пятнадцать зим назад. В тот год лёд рано сковал реку, и медведь унёс в лес Олафа, трёхлетнего сына конунга.

Хрёрр бросился в погоню – с топором, с криком, с проклятиями. Но не нашёл сына.

Тогда вышел Торвин. Один, без оружия. Только с бубном и посохом из ясеня.

Три дня он ходил по краю топи, читал заклинания, которые не звали – уговаривали. На четвёртый день вышел к берлоге зверя.

Медведь не ревел, не защищался. Он лежал, положив голову на ребёнка.

Олаф еле дышал; на шее была видна рана, будто зверь хотел убить, но не сделал этого.

Торвин не изгнал его. Просто поднял мальчика на руки – и отнёс отцу.

В Вейгарде три дня горел огонь. Три дня шаман варил снадобья, гнал духов, вплетал тепло в дыхание ребёнка.

И когда Олаф открыл глаза – Хрёрр заплакал. В первый и в последний раз.

С тех пор конунг во всём полагался на Торвина. Молчал, когда тот входил в зал совета. Оставлял ему место у очага. Не спорил – даже когда решение шло против закона.

Потому что знал: конунг защищает племя от врагов. Шаман – от корней зла. И пока сталь слушает мудрость – Вейгард жив.

Но если однажды они разойдутся… даже огонь не спасёт.

Тихо подкралась ночь. Рассыпала по небу искры звёзд. Луна взошла – жёлтым глазом, полным предчувствий.

Зажглись небесные огни. Сияние пульсировало: зелёное, лиловое, кроваво–алое.

Свет играл – то мерк, то вспыхивал ярче, отражаясь в зеркалах озёр, извивался по небу гигантскими змеями.

Внезапно они свились в клубок... превратились в лёгкую, прозрачную сферу – и разлетелись миллионами всполохов.

Всё исчезло. Будто игры света и не было. Лишь звёзды злорадно мерцали в чёрной бездне.

В доме у самого леса догорал огонь.

Тени плясали на стенах – отбрасываемые амулетами, костяными подвесками, простой мебелью. Это был дом Торвина.

Проводник между мирами, хранитель рун, знахарь, чьи руки не раз возвращали душу из–за каменного Порога.

Жители Вейгарда брали из его рук обереги, слушали советы перед охотой, верили: пока Торвин дышит, зло не пройдёт по лесной тропе.

Его жена, Лирианна, была моложе на десять зим. Светловолосая, с глазами цвета утреннего тумана – родом со Скалистого архипелага.

На её плечах лежала забота о доме, о лошадях, о корове и двух десятках гусей – тех самых, что караулили тропы, будто маленькие стражи.

Их сын, Эйвир, в ту ночь встречал восемнадцатую зиму.

Он с детства слушал шёпот растений, учил гортанное пение – то самое, что вторит голосу духов, – пробовал заваривать травы по отцовским рецептам.

Но у него ещё не было бубна. А без бубна шаман – лишь человек с памятью.

Всю ночь Торвин метался во сне: стонал, спорил с невидимым, умолял – на языке, что не знал даже сам. Лирианна проснулась от тревоги в воздухе – той самой, что бывает перед бурей или смертью.

Она провела рукой по его седым волосам. Лоб – влажный, вены – набухшие, как корни старого дуба.

Внезапно Торвин вскочил.

Глаза – распахнуты. Чёрные, пустые. Жена отпрянула.

– Он зовёт нас! – вырвалось у него. – Сегодня – последняя ночь. Последняя, когда я должен передать сыну знания.

Он подошёл к лежанке Эйвира, у самого очага.

– Сын. Твоё время пришло.

Эйвир сел, сердце билось – не от страха, а от тяжести.

Восемнадцать зим. Восемь раз он видел, как отец уходит в лес с бубном – и возвращается молчаливым, с глазами, полными чужих снов. Шесть раз стоял у постели больного, держа чашку с отваром, пока отец шептал руны. Дважды – слышал, как духи отвечали. И ни разу не спросил: «А если я не смогу?».

Потому что знал ответ: «Тогда Вейгард будет спрашивать, не ты».

Эйвир молча кивнул.

– Отец… это значит, что ты…

– Не думай об этом пока, – Торвин положил худощавую ладонь на его плечо. Губы сжались – тонкая нить, готовая лопнуть.

– Торвин! – Лирианна вскочила, как волчица, вставшая над детёнышем. – Он ещё ребёнок!

Такого будущего она не хотела, хотя знала – с самого дня, когда вышла замуж за шамана – любовь к нему – это и согласие на боль.

– Спи, женщина, – бросил Торвин, подбрасывая в огонь дров. – Это воля духов. Не моя. Смирись.

Всю ночь Эйвир провёл у очага: слушал тихий голос отца, повторял слова, которые не имели смысла – пока не вплелись в ритм бубна. Пробовал удержать тепло в ладонях, как учили: не чтобы греть – чтобы помнить.

К восходу бубен был готов. Кожа – от первой оленихи, убитой Эйвиром на первой охоте. Обод – из ветви, срезанной с Древа памяти. Ручка – кость морской птицы, занесённой штормом из–за туманов.

Торвин повесил его над очагом.

– Пусть отдохнёт. Пусть впитает последний вздох ночи. А пока – не думай ни о чём. Веселись с друзьями. Пока можешь.

Эйвир вышел в утренний свет – бубен пока не при нём, но чувство уже лежало на груди, как камень из священного ручья: тяжёлый, но правильный.

У колодца он встретил Олафа. Юноша стоял, опираясь на топорик – не для рубки, а как Хрёрр – привычка. На шее – тонкий шрам, почти незаметный, если не знать, где искать.

– Поздравляю, – сказал он, кивнув на дверь избы Торвина. – Теперь ты – не просто сын шамана.

Эйвир усмехнулся.

– Теперь я – мудрость, идущая рука об руку со сталью.

Олаф помолчал. Потом тихо сказал:

– Ты когда–нибудь думал… почему медведь не убил меня? Не ушёл, не бросил. Положил голову на меня – будто… охранял.

– Может, он почуял Торвина?

– Нет. – Олаф покачал головой. – Торвин сам говорил: «Я не звал зверя. Я просил его – отпустить». А зверь… уже отпустил. Он не ждал спасителя, он заканчивал то, что начал – и не смог.

Где–то за домами загоготал гусь. Ветер донёс запах дыма и морской соли.

– Иногда, – продолжал Олаф, – мне кажется: меня не спасли. Меня перехватили. Как будто кто–то держал меня за руку – и в самый последний момент отдал Торвину. И теперь я живу чужим дыханием.

Эйвир посмотрел на друга – и впервые увидел в нём не сына конунга, а человека.

– Ты хочешь знать – кто держал?

Олаф усмехнулся – горько, как взрослый.

– Нет. Я боюсь, что знаю. И ещё больше боюсь, что он тоже ждёт, когда я вырасту и пойму: спасение – это не дар. Это долг.

Торвин наблюдал из окна, не вмешивался. Пусть говорят, пусть учатся – не рунам, а тишине между словами.

Эйвир направился к берегу. Встретившаяся по дороге женщина, жена рыбака, кажется – угостила его хлебом. Свежим, тёплым.

Волны бились о сваи причала – глухо, настойчиво. На воде покачивался новый драккар.

Чёрный, с головой дракона, вырезанной так, что в глазах из янтаря мерцал огонь.

Снасти скрипели, как суставы перед бурей, канаты натянулись – будто корабль дышал, готовясь сорваться с привязи.

На причале стоял Бьёрн, сын Эрика Лысого.

Ветер трепал его рыжие волосы. На плечах – накидка из лисьего меха, на сапогах – тот же мех, будто огонь на краю тьмы.

Эрик не строил лодки – он вырезал души из дерева и смолы. Его драккары несли товары – и страх. Говорили: «Пока Эрик дышит – море знает Вейгард по имени».

Мать Бьёрна, Анна, была родом с материка – из Эль–Ривена. Город, разрезанный рекой, как яблоко – ножом. Мосты там – не просто мосты, а каменные оковы реки. Эль–Ривен – место, где звенели монеты, шептались проклятия, где воры прятались за спинами ворожей.

Эрик рассказывал: «Похитил Анну в набеге!».

Но правда была проще и смелее. Анна сбежала. От отца и от жениха – толстого, с глазами сухими, как пустые зернохранилища. «Он экономил даже на любви», – говорила она.

На Северном острове она вышла за Эрика, а через год родился Бьёрн.

С десяти лет мальчик стоял у верфи. Топор в его руках пел, долото шептало. Головы морских зверей, вырезанные им, казались живыми – будто вот–вот рявкнут в туман.

Внешне Бьёрн в мать: рыжие волосы, веснушки, как брызги меди. Широкоплечий, твёрдый на ногах. Не боялся ни ветра, ни молний. Владел мечом как продолжением руки. Но лук… лук слушался Эйвира.

– Вот и ты, – Бьёрн шлёпнул друга по плечу. – У тебя вид, будто тебя всю ночь гоняли духи.

Эйвир вздохнул, и взглянул на горизонт – там, над водой, серела полоса туч.

– Я не спал. Делал бубен... Сегодня – на болота.

– Нет. – В глазах Бьёрна вспыхнул огонь – не гнев, а отказ. – Это не твоя судьба. Ты сам говорил: «Не хочу быть шаманом, хочу быть свободным». А сегодня – охота, помнишь?

Эйвир грустно улыбнулся, начал крошить хлеб на песок.

Чайка спикировала – кликнула, будто рада, что кто–то всё ещё кормит мир. Жадно клевала крошки.

– Судьба решила за меня, Бьёрн. Отец велел. Бубен готов и идти – надо, а воспротивиться – нельзя.

Волна ударила сильнее, пена взметнулась, обдав их брызгами.

Бьёрн кивнул – коротко, как перед прыжком в ледяную воду.

– А если ты не вернёшься? Что мне делать?

– Обещай не идти за мной.

– Не могу. Мы друзья. Ты вытащил меня из воды, когда лодка пошла ко дну. Я не утонул – потому что ты не отпустил.

– В этот раз… я могу не вернуться. Не потому, что упаду, а потому, что останусь.

Бьёрн перевёл дух. Посмотрел на драккар – будто искал в нём ответ.

– Хорошо. Я пойду с тобой, но не дальше края топей. Буду ждать… если захочешь.

Чайка взмыла вверх – резко, с криком. Эйвир оглянулся. Ничего. Только ветер, только лес, но в груди – лёгкий холод, будто прошёл кто–то, кого не видно.

– Ладно, – сказал он, отряхивая ладони. – До вечера есть время. Седлай коней, поехали на рыбалку.

Кони бежали резвой рысью мимо холмов, выпиравших, как спины спящих чудовищ. За гребнем блестела на солнце река.

Ледяная жила, вырвавшаяся из гор, проревевшая сквозь два порога – и теперь тихая, усталая. Катящая свои воды между каменистых берегов к морю.

Привязали коней, развели костёр, закинули нехитрые снасти.

Эйвир пошёл за травами – искать можжевельник, чабрец, чтобы приправить ими рыбу.

– Эйвир! – окликнул Бьёрн. В голосе не испуг, а вопрос. Он стоял у ельника, глядя вниз.

Эйвир подошёл и замер.

Из травы поднимались два дерева. Похожи на сосны, но не они, иглы – чёрные, как обожжённая сталь. Кора – узловатая, будто покрытая нарывами. Переплелись, словно две змеи в судорогах.

Но главное – между стволами дрожала тонкая плёнка. Не паутина, не смола, а что–то живое. Переливалась не радугой, а цветом, которого нет в природе.

– Что это? – Бьёрн потянулся к деревьям.

– Не трогай! – Эйвир схватил его за запястье. – Я не знаю… но здесь – не дерево, здесь рана. Или… память.

– Срубим, – упрямо сказал Бьёрн, выхватывая топор. – Может, болезнь. Не оставлять же это в лесу.

Топор мелькнул. Удар, резкий звон – будто по камню. Топор отскочил, вывернув руку. Ствол заскрипел – и вырос на ладонь, иглы удлинились, ветви – сжались как пальцы.

– Хватит! – Эйвир оттолкнул друга. – Надо сказать отцу.

– Да брось! – Бьёрн потёр кисть. – Может, птица занесла семя с юга…

Эйвир шагнул ближе. Присел, вгляделся в плёнку.

Там – пульсация: тихая, упорная. И ещё ощущение взгляда. Не злого, не доброго – ждущего.

Он мотнул головой, словно стряхивал дым, схватил Бьёрна за рукав.

– Пошли, пока костёр не погас. Расскажу отцу, когда вернёмся. Может, мне просто… не выспался.

– Что именно «просто»?

– Что оттуда… кто–то смотрит, и ждёт, когда мы уйдём.

Бьёрн фыркнул. Но в глазах – тень тревоги.

– По–моему, тебе точно надо поспать.

Эйвир засмеялся, но смех чуть срывающийся, как струна перед обрывом.

Рыбы наловили вдоволь и запекли на углях.

Эйвир бросил в огонь щепотку можжевельника – дым повёл себя иначе: закружился, будто кланяясь.

– Помнишь, как мы впервые спустили лодку? – – нарушил тишину Бьёрн.

– Да. И как её нашли – привязанную в зарослях осоки.

Бьёрн подул на горячего окуня.

– Отец доверил мне драккар, – сказал он. – В следующем сезоне – мой корабль. Возможно, и верфь.

– А Эрик?

– Уезжает на Скалистый архипелаг, там война из–за реки. Обычно были мелкие стычки трёх крупных племён, а сейчас – кровь.

– Надеюсь, всё закончится хорошо, – Эйвир смотрел в огонь. Пламя отражалось в его глазах – золотое, дрожащее.

– Не находишь… мир стал мрачнее?

Бьёрн пожал плечами, бросил в огонь рыбий хребет. Пламя всхлипнуло.

– Может, это мы повзрослели…

Возвращались в поселение молча.

Эйвир был погружён в свои мысли – он как мог оттягивал момент инициации. Стать шаманом – не значит взять в руки посох.

Ему придётся встать на лезвие, где с одной стороны жизнь, а с другой – бездна, что шепчет твоё имя.

Он отпустил поводья и черногривый Кьюрро, любимец Эйвира, сам выбрал дорогу домой. Бьёрн не нарушал тишины, позволив другу самому разбираться со своими желаниями.

Тропа вывела их к заболоченному оврагу, тому самому, где осенью женщины собирали морошку, пряча под накидками обереги от болотных духов. За оврагом рос ельник. Тени лежали там плотно, как одеяло. Река резко заворачивала вправо.

Они увидели башню. Одинокий зуб, впившийся в небо. Стена едва угадывалась под пеленой мха и ивняка, будто сама земля пыталась стереть память о ней.

– Что это, не знаешь? – Бьёрн кивнул в сторону руин.

– Знаю, – Эйвир оторвался от мыслей. Голос его был тихим. – Отец говорил: это башня Теней, что забыли себя. Шаманы прошлого решили вернуть древнее знание – то, что Великий дух запретил.

– И что было потом?

– Владыка в гневе наказал шаманов. Их голоса до сих пор слышны в ветре.

– А тела?

Эйвир указал на валуны у подножия башни – тёмные, причудливые, будто застывшие в крике.

– Вот они. Каменные сердца. Вечное напоминание: не трогай то, что спит.

Бьёрн долго смотрел на них, потом произнёс:

– Знаешь… я немного тебе завидую. Наверное, здорово – знать то, что не знают другие.

Эйвир не ответил. Он просто провёл ладонью по шраму на запястье – следу от первого ритуала, когда он пытался призвать духа–зверя… и не смог.

Завидовать? Нет. Никто не завидует тому, кто стоит на краю.

После обеда Эйвир рассказал отцу об увиденных в лесу деревьях. Лирианна слушала, не поднимая глаз. В руках у неё – новый плащ сына, чёрный, как вороново крыло. На спине – семь вышитых знаков: шесть – старинных оберегов, седьмой – ещё не закончен. Иголка в её пальцах дрожала.

Торвин задумчиво пригладил бороду. Он испытал тревогу от тяжести слов, что собирался произнести.

– О таком я слышу впервые. Где вы это увидели?

– Помнишь отмель, где ты учил меня плавать?

– Да. Да… – Торвин кивнул. Медленно. После твоего возвращения мы туда съездим.

– А я вернусь?

Эйвир провёл ладонью по бубну. Отец уже нанёс на кожу магические руны. Чёрные, как трещины в земле. Они не светились, но пульсировали, если прислушаться. Торвин поднял глаза. В них – не вера, а знание.

– Да. Ты вернёшься.

– Если я буду сохранять благоразумие?

– Когда ты будешь сохранять благоразумие. – Он сделал паузу, давая сыну время вдуматься в смысл сказанного. – Перед Духом болот ты должен предстать со зверем–покровителем. Ты уже видел его?

Эйвир молчал. Тишина тяжёлая, как туман над болотами.

– Нет, отец.

Торвин кивнул. Без грусти.

– Значит, душа твоя раздвоилась.

– Что это значит?

– Это значит, что ты ещё не целый. И пока ты не соберёшь себя – ты не сможешь стоять перед Корн`Гулом.

Он встал, подошёл к очагу, бросил в огонь горсть сухого можжевельника. Пламя вспыхнуло синим.

– Мы не хозяева своей судьбы, сын. Великий дух сам выбирает шамана.

Он обернулся. В глазах мелькнул страх за сына.

– Я не так молод и скоро уйду в тень.

Лирианна задрожала, но не отложила свою работу. Она доделывала седьмой знак. Это был не оберег, а имя, которое Эйвир может потерять, если не пройдет испытание.