Шансы на жизнь

Раковые клетки «на стёклах» похожи на капли молока. Точнее, на капли сыворотки – белёсые, чуть синеватые, неправильной формы, размером со спичечную головку. Биоптат, как называют эти пятнышки врачи-онкологи. Клетки добыли из моей шеи, рассмотрели под микроскопом, написали названия. Но это было позже. А сначала, в один из февральских дней 2014 года резко, до нестерпимой боли, обожгло под челюстью слева. Прижала рукой, не понимая, отчего так больно вдруг? «Наверно, ангина начинается, − подумала тогда, − простуда зимой дело обычное».

Я не знала, что так прорываются метастазы.

К утру боль утихла, на её месте появилась небольшая припухлость. Ни через неделю, ни через другую шишка не уменьшилась, а только росла, становилась всё твёрже. Так началась моя Неходжкинская лимфома. И моя борьба с раком.

Это потом, после постановки диагноза, я узнала в Интернете, что лимфомы бывают тридцати разновидностей. Что при этом системном заболевании поражается вся лимфатическая система. Что та самая шишка – скопище раковых клеток в одном лимфоузле, который они взяли себе в качестве местожительства. И что мне очень повезло, что онкоклетки поселились на шее, где я их быстро обнаружила, а не где-нибудь в селезёнке, куда по лишней надобности никто не заглядывает.

В конце февраля ситуация с растущей опухолью стала очевидной. Я пошла к терапевту: «Доктор, что со мной?» Он отправил к лор-врачу. Тот лечил несуществующий лимфоденит, следующий лор лечил гайморит, другой врач заподозрил сиалоденит. Вместе с шишкой распухала моя медицинская карта, заполняясь бесчисленными анализами, УЗИ, консультациями узких врачей-специалистов.

Через месяц опухоль выросла в диаметре до трёх сантиметров, каталась под кожей, как кусок мыла – скользкого, твёрдого. Я всё так же ходила к врачам, по полису и платно, к лорам, хирургам, терапевтам. В общей сложности обошла пятнадцать медицинских специалистов. Никто не предположил, что это рак.

На платном приёме назначили компьютерную томографию, сделали по ней заключение: «Убедительных данных за ЗНО (злокачественное новообразование) не выявлено». Раз «не выявлено», то и говорить ни о чем. Врачи полагались на мнение техники.

Но я продолжала ходить от одного врача к другому. «Не болит?» − спрашивали. – «Нет». А раз не болит, что лечить тогда? Вот если воспалится, появится гной, тогда вырежем…

Каждое утро начиналось с того, что проверяла свою шишку на шее: тут, на месте? Не прошла ли за ночь? С каждым днём она всё увеличивалась, шею стало трудно поворачивать. Но по-прежнему ничего не болело. Только худела на глазах, да температура слегка повысилась: 37,2. Все сданные анализы были практически идеальными. Небольшие отклонения в лимфоцитах не считались подозрительными. Было стыдно появляться перед врачами с такими показателями. «Симулянтка! − сказал мне кандидат медицинских наук, заведующий отделением в одной из больниц. − За больничным пришла?» Я в тот момент не работала, больничный был не нужен.

Докторов можно понять: лимфома случается у одного-двух человек на сто тысяч населения. Некоторые врачи никогда за свою практику не сталкиваются с такой ситуацией. Термин «онкологическая настороженность» забывается в нескончаемой череде пациентов.

Раковую сущность опухоли заподозрила врач-физиотерапевт. К ней меня отправил лор городской больницы − на физиопроцедуры. Хозяйка кабинета засомневалась: «Такой большой лимфоузел… Я бы не рискнула его прогревать. Мало ли что мы с вами можем тут нагреть. Сдайте ещё раз анализы, посмотрим, какое сейчас у вас состояние крови». Лимфоциты оказались ещё чуть-чуть увеличены. Физиотерапевт отменила назначение лора и посоветовала сходить к онкологу.

В онкоцентре большие очереди, но все пациенты тихие, будто смирившиеся. Сделали ещё одно УЗИ шеи. Специалист, не отводя глаз от монитора, просит медсестру позвать доктора-онколога и говорит:

− Надо спасать, лимфоузлы пухнут один за другим…

Тут же сделали пункцию. Прокололи шишку иглой, взяли содержимое на исследование. Время от пункции до результата тянулось как в замедленном кино. Хорошо помню это ожидание. Мы с мужем сидели на скамейке перед онкоцентром, был самый конец апреля, солнце пригревало так, будто уже тёплое лето. Вокруг корпусов в кронах зеленеющих деревьев резвились птицы, наполняя воздух веселым гомоном.

Через час за результатом я пошла одна. На бумажке была написана короткая фраза: «Обнаружены клетки, похожие на опухолевые». Слово «похожие» я сразу отодвинула, как несущественные. Мне всё стало ясно. Вышла из дверей лаборатории, и сказала мужу: «У меня рак». Мы ещё посидели немного на той же скамейке перед входом в раковый корпус. Я не плакала, и муж был спокоен, сказал: «Будем лечиться». Я вообще за весь период лечения не плакала, кроме как после трепанобиопсии, но там поток слёз контролировать было невозможно – они текли сами по себе.

После биопсии врачи онкоцентра как могли ускоряли прохождение всех диагностических и прочих процедур. Отношение к больным внимательное: если ты попал в эти стены, то всё серьёзно. И это отношение сильно отличалось от визитов ко всем предыдущим врачам.

То, что теперь рак под подозрением, стало ясно лор-онкологу. Но содержимого иглы при биопсии оказалось недостаточно для определения типа лимфомы – нужно было учесть все возможные клетки, которые могли не попасть в тонкую иглу. Мне назначили операцию по удалению одного из лимфоузлов, его тканей должно было хватить для полной диагностики. К тому времени их на шее воспалилось уже несколько штук – конгломерат, так определили врачи. Под общим наркозом разрезали кожу на шее, взяли на исследование биоптат из одного лимфоузла. И на полгода я потеряла чувствительность на пол-лица, хоть иголкой коли – левая часть ничего не чувствовала. Нарушились нервные связи. После удаления одного, не самого большого лимфоузла, остальные продолжали расти. Тот, что стрельнул так больно самым первым, до сих пор сидел на своём месте, грозно увеличиваясь в размерах каждый день.

Но испытания на этом не кончились. Врачам нужно было знать: лимфоциты-мутанты гуляют только по кровеносной системе или зарождаются в кроветворном органе (костном мозге) и оттуда выходят «поломанными»? Назначили ещё одно исследование под названием «трепанобиопсия».

− Не бойтесь, − сказал доктор, − это обычная процедура. Мы сделаем вам местное обезболивание, потом небольшие проколы внизу спины, вы почти ничего не почувствуете.

Поскольку это была не первая диагностическая процедура на выявление стадий рака и его типа, я, можно сказать, привыкла. Бесконечные УЗИ, компьютерные томографии, осмотры врачами, кардиограммы… Проходила всё безропотно и терпеливо, понимая, что всё нужно предусмотреть перед началом химиотерапии. Потому что онколог сказал:

− Без неё − никак. Вам предстоит пройти шесть курсов «химии» с перерывом в двадцать восемь дней. – Доктор не скрывал сложность предстоящего лечения.

«Ну что ж, надо так надо. Какая мне разница? – подумала я. – Обычную биопсию ведь брали уже, выдержала. Это не больно, немного неприятно всего лишь. Наверное, и трепанобиопсию выдержу».

Но я не знала, что меня ждёт…

В день процедуры сделали обезболивание и начали бурить кости – те что находятся в нижней части спины. Первый шурф я перенесла нормально. Второй шурф терпела, но мне казалось, что перфоратор пронзает не кости, а всю меня, поперёк тела, от спины, через живот, втыкаясь в кушетку. Но местный наркоз работал хорошо, ощущения были терпимыми. Однако на третий прокол дрель победила меня. Стало так больно, что я просила: «Дайте мне ещё обезболивание, я не могу больше терпеть!»

На что медсестра ответила:

− Потерпи, миленькая, это же тебе надо. Нужно пройти всю диагностику для назначения правильного лечения. Если сейчас не сделать шесть проколов, в другой день придётся повторить всё заново, костный мозг нужен обязательно сразу из шести точек.

Четвёртый шурф терпеть было невыносимо, мне казалось, что я кричу на весь процедурный кабинет. Но, как потом сказала медсестра, меня почти не было слышно. Сквозь уплывающее сознание я слышала обрывки фраз медперсонала:

− Нельзя больше наркоз давать… сердце не выдержит… надо быстрее…

Помню, как скользнули мои руки к полу. Я лежала на узкой кушетке спиной кверху, руки перед началом процедуры крепко прижала к туловищу. Но потом они почему-то стали мягкими, свалились вниз, как тряпки, будто в них вообще не было костей. Будто сквозь сон видела, как медсестра присела перед правой рукой и стала надевать на неё тонометр для измерения давления.

Перед кушеткой, напротив моих глаз, стоял ящик с бутылочками препаратов, на них были жёлтые наклейки. Пока могла – смотрела на них. Потом, на пятом шурфе, бутылочки слились воедино и стали одной уходящей вдаль трубой. В тот момент заложило уши, но не как при взлёте самолёта, а будто накачали всю голову воздухом, и она вот-вот разорвётся. Голова со свистом ухнула в трубу. Зрачки фиксировали стремительный полёт в глубину, конус сужался и сдавливал мозг. Навстречу летела жёлтая точка, вероятно, образованная из цветных наклеек. Она стремительно приближалась, увеличиваясь в размерах, заполняя всё пространство в этой персональной аэродинамической трубе. Р-раз! Мутная пелена застила всё перед глазами, как будто плеснули в лицо банку с краской и зрение исчезло совсем. Чернота...

Не знаю, что происходило после того, как я потеряла сознание. Расспрашивать об этом было недосуг: новые задачи по лечению поступали каждый день. Шестой шурф, конечно, сделали. Потому что повторно эту процедуру не назначили. «Потерпела», выдержала. Такой боли в своей жизни я не испытывала раньше. Ни предыдущие операции, ни роды, ни травмы – ничто не могло сравниться с трепанобиопсией. Кажется, я согласилась бы на очередной общий наркоз, только не испытывать эти мучения больше.

Меня привели в чувство, перевезли в палату, но процедура, оказывается, имела продолжение. Сказали лечь на спину и не двигаться четыре часа. Нельзя было пошевелить даже пальцем, чтобы не спровоцировать кровотечение. Четыре часа слёзы текли из глаз просто так, просто от боли. Без всхлипов, без слов, просто ручеёк стекал на подушку, беззвучно. Я слышала, что люди могут плакать без звука, теперь я тоже одна из них.

Шурфы заживали долго, недели две. Под повязками не могла увидеть: что там? Когда их убрали, на пояснице было по три красных точки справа и слева. Расположение их напоминало равносторонние треугольники, как на бильярдном столе.

Анализ костного мозга подтвердил, что все раковые клетки находятся в русле лимфатической системы, а значит органы кроветворения не задеты онкологическим процессом. И хотя на протокол лечения трепанобиопсия никак не влияла, её результат давал надежду на излечение. Это были первые хорошие новости за последние три месяца.

Потом было ещё много исследований. Из новых, не знакомых прежде – ПЭТ. Позитронно-эмиссионная томография с введением в вену радиационного фармацевтического препарата.

Меня уложили на топчан в комнате с толстыми бетонными стенами, чтобы радиация не выходила за их пределы. Над топчаном висела красная лампа, от неё шёл жар. Сказали укрыться одеялом, создать дополнительное тепло. Под его воздействием радионуклиды должны распространиться по всему телу. Находя в организме раковые клетки, они «подсвечивают» их, помечают для диагностики на томографе.

В этой комнате-бункере висели настенные часы, в полной тишине стрелки двигались шумно, но медленно. Нужно было ждать действия препарата сорок пять минут. Это очень долго, когда лежишь один в жаркой комнате и не знаешь, какой будет результат исследования и как вообще на тебя подействует радиация. Сколько могла, смотрела на часы. Но время текло так медленно! После десяти минут я начала петь про себя песню «То берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой. Край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой?» Эту песню мы пели хором в музыкальной школе. После этой фразы требовалось взять глубокое дыхание и повторить строчку ещё раз. Бесконечно продолжать песню было невозможно, слова кончались. Тогда я начинала медленно отсчитывать секунды и складывать их в минуты; плюсовала их, сбивалась со счёта, снова начинала петь; потом отсчитывала ещё десять минут по шестьдесят секунд в каждой, потом ещё…

Таких ПЭТов за время лечения я прошла четыре. Четыре раза по 45 минут. Три часа одиночества с радиацией… Наконец гремела тяжёлая входная дверь, приходила медсестра-спасительница из этого узкого и жаркого колодца. После ПЭТа клаустрофобия тоже теперь не пустой звук для меня. Не люблю ездить в лифтах, заходить в тесные комнаты, особенно если они без окон.

Позитронно-эмиссионная томография ответила на один важный вопрос: есть ли метастазы где-либо ещё, кроме моей многострадальной шеи? «Распространённость процесса» − вот что интересовало врачей. Ведь если метастазы найдут в одном месте – это первая-вторая стадия. А если множественно, в отдалённых лимфоузлах, то третья-четвёртая. От этого зависит назначение препаратов, тактика лечения, а главное – перспективы. На жизнь. Или на не жизнь.

Мне определили вторую стадию. Сказала сама себе «спасибо», за то, что не слушала врача с его подозрениями про симуляцию для больничного листа. Не шла покорно домой, думая, что всё пройдёт. А снова и снова записывалась к разным специалистам, ходила к ним, как на работу, пытливо заглядывая в глаза: «Доктор, может быть вы знаете, что со мной? Откуда у меня эта шишка?» Смирившись, отчаявшись, или проявив безответственность к своему здоровью, можно было дождаться опухших лимфоузлов не только на шее, но и внутри: в организме человека их более пятисот. И тогда шансы на спасение были бы гораздо хуже.

После всех проверок, уточнений, анализов началась химиотерапия. Я слышала о том, что это страшно, что многие не выдерживают, некоторые отказываются сразу. Моя знакомая, ровесница, перенесла только два курса. Ей было очень плохо, она отказалась от дальнейшего лечения и вскоре умерла. Я знала, как тяжело перенесли это её решение муж и дочь, повторения такого сценария для своих родных я не хотела. Никаких сомнений в том, что «химию» надо пройти, у меня не было.

Лечащий врач сказал:

− Хоть ползком, хоть на коляске, но каждые двадцать восемь дней вы должны приходить на очередной курс химиотерапии. Пройдёте все − появится надежда на исцеление. Протокол лечения по вашей болезни разработан, лекарства есть, дело только за вами. Лечение надо начинать немедленно. У вас агрессивная форма лимфомы, времени на раздумье нет.

Началу химиотерапии предшествовала ещё одна малоприятная процедура: установка инфузионного порта. Коробочку размером чуть больше, чем пятикопеечная монета, зашили под кожу на ключице, выше груди. Медсестра объяснила: всё лекарство будут вкачивать в эту коробочку (её называли коротко – гемо-порт) а оттуда по трубкам оно будет поступать сразу в кровь. Разрез на ключице быстро зажил, особых хлопот эта «мина» под кожей не доставляла. Были сложности с её удалением: за полгода порт врос в окружающие ткани.

Наличие этой новинки медицины существенно облегчило прохождение всех шести курсов химиотерапии: вены оставались целыми, не «прятались», не были сожжены ядами, входящими в состав лекарств против рака. Каждый раз перед вливаниями очередной дозы порт промывали специальным раствором, после чего начинался очередной курс.

Самым страшным был первый. Никто не знал, как отреагирует организм, на всех по-разному действует одно и то же лекарство. Помню, как меняли на штативе капельницы. Снимали и вешали одну за другой банки с растворами, измеряли давление, считали пульс. Пять часов длилась первая химиотерапия, сердце немного барахлило – давала о себе знать недавно приобретённая аритмия. Голова кружилась. Можно было вставать с кровати, но меня шатало. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, скоротать время, я пела про себя всё ту же песню «про рябину».

Наутро, проснувшись, по привычке потрогала шею. Это был ежедневный моцион на протяжении трёх месяцев: на месте шишка, никуда не делась? Она росла и увеличивалась до вчерашнего дня. И тут я поняла, что её больше нет! За ночь лимфоузел уменьшился на три четверти, стал едва заметный, не сразу нащупаешь. Врач сказал:

− Вам повезло, лекарство таргетное, «отмыкает» раковые клетки, и сразу их уничтожает. Лимфомы вообще хорошо лечатся, если их вовремя диагностировать. Но мы проведем вам по протоколу шесть курсов химиотерапии, чтобы убить все поражённые лимфоциты, оставшиеся в русле крови.

Я радовалась. У меня появилась надежда, что отныне всё пойдёт к выздоровлению. Ведь теперь я могу спокойно повернуть шею, не носить шарфик, прикрывая шишки. Но на пятый день стали появляться побочные эффекты от лечения, с которыми мне пришлось бороться не только во время химиотерапии, но и два года после её окончания.

Например, отсутствие сна. Странное состояние. Обычный режим дня к одиннадцати вечера укладывал в постель. Но после первой «химии» сон не пришёл ни в час, ни в три, ни в пять. Спать не хотелось совершенно. Какое-то необычное возбуждение, шум в ушах и полная ясность сознания. С того дня, а вернее, ночи, мне прописали снотворное. Но просили не увлекаться, чтобы не возникло привыкание.

Вес уменьшился еще на шесть килограмм. В другой ситуации радовалась бы этому факту, но теперь знаю: стремительная потеря веса – один из признаков онкологического заболевания.

После второго курса химиотерапии я не узнала себя в зеркале. На меня смотрело опухшее лицо с прорезями вместо глаз. На шее опять бугрились какие-то шишки, как оказалось, воспалились слюнные железы. Реакция организма в этот раз оказалась совершенно иной, чем при первом вливании препаратов. Новые лекарства, новые анализы…

После второй химии началась лекарственная депрессия, которую лечили опять же лекарствами. От них кружилась голова, в инструкции было написано: «Возможны случайные травмы». И я упала на даче. На ровном месте рухнула как подкошенная, ударилась головой о землю в нескольких сантиметрах от железного штыря, подпиравшего ограду грядки. Рентген показал ушиб грудины, обширную гематому на животе.

Но без дачи было совсем плохо. Наступило лето, природа вокруг цвела и благоухала. Лежать в комнате с закрытыми шторами было тяжело, хотелось на воздух, к морю, к зелени, к жизни…

Но вместо этого приходилось лечить стоматит, герпес, расстройство желудка, головную боль, бессонницу и прочие «побочки» химии.

После третьей терапии я начала лысеть. Сначала волосы снимала с расчёски, потом, после мытья, доставала пучки из ванной. Случайно проведя пятернёй по голове, обнаруживала между пальцев остатки волос. Я не сбривала их до кожи, как пишут о других онокобольных, на голове оставался какой-то пушок и мне было жаль расставаться даже с ним.

Возле онкодиспансера обратила внимание на объявление: «Продаются парики». Выбрала себе подходящий по длине и цвету, он был из чьих-то натуральных волос. Этот факт смутил меня только в первую минуту, но продавец убедила, что с искусственными волосами будет очень жарко, да и на солнце они неестественно блестят.

Носить парик всё время было жутко неудобно. Если резинки затянуть сильно – вдавливаются в кожу, если слабо – чужие волосы слетают с лысой головы. И он постоянно перекашивался в сторону. Вот только что чёлка была как надо, на правый бок, а уже пробор где-то посередине, и нарушилась вся геометрия.

К слову, волосы начали отрастать заново через два месяца после окончания химиотерапии. К Новому году я заметила небольшой чёрный подшёрсток, а к 8 марта уже было что расчёсывать: два сантиметра новеньких волос.

Дома я снимала парик и ходила в красной кепке, надвинутой на лоб. Мои родные люди относились ко мне с заботой и любовью, но я не хотела травмировать их видом лысой жены и матери.

Выходя из квартиры, парик надевала всегда. Соседки, коротко общаясь со мной во дворе, не замечали подмены. Удачно совпали цвет и стрижка моих родных волос и чужеродного парика. Почему-то в тот момент мне не хотелось говорить людям о своём диагнозе. Одна из знакомых, узнав о том, что я получаю пенсию по инвалидности, упрекнула меня в незаконном её получении, поскольку по возрасту я не подходила. Хотелось сказать: «Всем онкологическим больным дают пенсию». Но я промолчала.

Голос осип до неузнаваемости. Он и раньше «поскрипывал», так что друзья по телефону даже интересовались: «Ты простыла?» Нет, я не простыла. Это препараты выцарапывали из моей глотки остатки раковых клеток, зачищали поле боя.

Четвёртую и пятую химии я не различила. Кажется, они прошли одинаково плохо. Всё так же бесконечно кружилась голова, сил ходить куда-либо не было. Проблемой было пройти из спальни в кухню. Съесть ложку манной каши считала достижением. Хотелось лежать и смотреть в одну точку. Такой точкой у меня была картина Клода Моне «Стог сена в Живерни». Когда-то в другой, давней и счастливой жизни, я купила в Эрмитаже репродукцию картины французского художника-импрессиониста. В багетной мастерской сделали красивую рамочку. Я смотрела на ближний и дальний план и думала: неужели во Франции есть такие же безбрежные луга и косят сено, как в русской деревне?

Но чаще я не думала ни о чём. Дни между курсами пролетали однообразно в прислушивании к организму: «Что сегодня болит и чем лечить?» Утром в суточной норме препаратов я насчитала 27 разных таблеток – розовых белых, жёлтых и голубых. Всё назначил врач и всё должно было работать на поддержание организма между «химиями». Но почему-то с каждым курсом становилось всё хуже. Начали болеть суставы, почему-то ныли пятки, головокружение и слабость стали постоянными. Между «химиями» бывали просветы, три-четыре дня после процедуры состояние можно было считать условно нормальным, но к началу следующего курса организм вползал в какое-то беспокойно-бессонное состояние ожидания очередной порции лекарств. Мабтера, доксорубицин, винкристин, цитоксан – я уже научилась различать препараты по цвету и форме введения. В инструкции к одному из лекарств было написано, что это химерное моноклональное антитело мыши/человека. Так, через чёрточку, я себя и ощущала: то ли подопытная мышь, то ли человек. Но ни на минуту не было сомнения, что лечение надо пройти полностью, какие бы страшные слова в инструкциях не были написаны и какие бы побочные действия не встретились на его пути.

Как на фотоплёнке проявлялись люди. Одни забывали звонить, другие – приходить. Сначала я обижалась, а потом подумала: люди не хотят встречаться с болью, даже с чужой – это ведь естественно! Разделять радость и то не каждый способен, а уж чью-то беду… Но были и те, кто поддерживал, и словом, и делом.

Позвонила подруга, спросила:

− Так давно лечат, который месяц уже – тебе стало лучше? Ты выздоравливаешь?

− Да. Наверно. Не знаю, − ответила я правду. – Опухоль почти совсем ушла, но фокус химиотерапии в том, что с каждым новым курсом состояние становится всё хуже. Трудно было объяснить, что в организме накапливался объём химических веществ, поражая не только раковые клетки, но и все остальные органы и ткани. То есть в целом лучше, раковые клетки убиваются. Но вместе с ними мишенью становятся и здоровые клетки организма. Хватит ли сил пройти весь этот путь – пока не знаю.

После шестой химии было совсем нехорошо. На четвёртый этаж нашего дома без лифта самостоятельно подняться уже не могла. Одышка и суматошное сердцебиение после каждых двух ступеней. Муж практически на руках поднял меня в квартиру, там я лежала долго, приходя в себя. Совершенно пропал аппетит. Еда, привычная в прошлой жизни, казалась невкусной. Рвота как сопутствующее еде действие отбивало охоту к пище. Теперь болели не только мышцы и кости, но и всё внутри, весь «ливер». Я теперь знала, где поджелудочная железа, а где желчный пузырь. С ним, кстати, пришлось вскоре расстаться: камень, 11 миллиметров в диаметре, грозил перекрыть желчные потоки и сделать меня жёлтой, как средний фонарь светофора. Опять операция под общим наркозом, какая по счёту, я уже не хотела считать…

Ночь смешалась с днём. Бессонница разъедала мозг, хотелось определённости в смене времени суток. Желание выпить снотворное боролось со страхом привыкания к нему. Каждая таблетка от головной боли – дополнительное вмешательство в организм. Казалось, всё тело стало чужим. Покраснели глаза, лицо распирало, болели щёки. Болело всё.

Пятнадцать килограммов слетели, как не бывало.

Основное лечение закончилось в октябре. Апрельские зелёные листья завершали свой летний цикл, море в том году обошлось без меня, домашние дела делались с помощью мужа. Без его поддержки выжить в этом аду было бы гораздо сложнее, если вообще возможно.

Последний ПЭТ, последние анализы перед выпиской. Проверили все органы, наличие метастазов.

− Чисто! Лечение прошло успешно, поздравляю вас. Метастазы ушли, показатели крови в норме, – сказал доктор. – Но теперь наблюдаем за вами ещё год. Он самый опасный в плане рецидива. Если случится, что онко-клетки будут опять множиться, то и прогноз на будущее малоприятен. А если три года проживёте без рецидива – то хорошо, шансы на долгую жизнь повышаются.

Так ведут статистику по выжившим: кто сколько протянул после определения диагноза. Я начала читать в Интернете: сколько мне дадут пожить при наилучшем раскладе?

С Неходжкинской лимфомой второй стадии обещали, что 75 человек из 100 проживут ещё 5 лет, даже термин придумали «пятилетняя выживаемость». Это хорошо, обнадеживает. В-клеточная лимфома лучше поддаётся лечению, чем Т-клеточная. Это тоже плюс. Но моя диффузная агрессивнее и опаснее, чем фолликулярная. Это плохо.

Лежи и выбирай: что тебе лучше. А что хуже.

Я выбрала писать рассказы, пока хоть какое-то время есть у меня. Точнее, первый рассказ я начала писать ещё во время химиотерапии. В дни, когда самочувствие позволяло держать в руках планшет, я писала главы свой первой повести. «Список мечт» − так я назвала её. Придумала молодую героиню, Марину Берёзкину, и сказала себе:

− Ты, автор, будешь изо всех сил выкарабкиваться из этой больничной истории. А твоя героиня, молодая блондинка Марина, загадает пятнадцать желаний на пути к своему счастью, и они будут исполняться одно за другим. Вроде бы всё получится само собой, но трудностей будет немало. И она с ними справится.

Так мы с Берёзкиной и шли от химии к химии. В недолгие моменты просветлений я укладывала планшет себе на колени и, лёжа в кровати, писала новые главы про мечты… Вместе с окончанием лечения была готова повесть. Как потом мне объяснила психотерапевт, у пишущих людей есть хорошая возможность преодолевать жизненные трудности через творчество. Есть, например, арт-терапия – лечение картинами, музыка тоже лечит. Так и через написание стихов, рассказов человеку легче пройти через испытания, особенно через психологические.

С ними я столкнулась через полгода после окончания лечения. Ноябрь, декабрь, январь – и без того депрессивные месяцы: природа уходит в зимний покой, холод и ветер выстуживает улицы. И в душе тоже поселился холод. Пройдя через все испытания, самым страшным теперь оказалось ожидание результатов контрольных проверок. Казалось бы, болезнь отступила, живи и радуйся! Но в онкологии есть одно очень страшное слово: «рецидив».

Коварство рака заключается в том, что болезнь подбирается исподволь, исподтишка. При внешнем благополучии в отдаленных клетках организма могут снова начинать свою деятельность онко-клетки. И никто не знает, когда они выйдут на обозримое пространство, когда разовьются в ощутимую опухоль или стрельнут метастазами.

Первый год после химиотерапии прошёл в ожидании рецидива. Это на словах легко сказать:

− Ну что ты! Всё позади! Всё наладится и будешь жить сто лет.

На самом деле время тянулось от одной проверки до другой. Почему онко-больные так страшатся рецидива? Иногда даже больше, чем обычный человек боится самого рака? Потому что перед началом лечения ты ещё не знаешь, что тебя ждет. А после лечения ты долго помнишь этот металлический вкус во рту, это ощущение набитой звенящими шариками головы, эту шаткую походку и страх перед каждым визитом к доктору.

Рассказы тех, кто выжил в борьбе с раком, как правило, скупы. Редко, кто готов делиться своим опытом. Стигматизация онкологического заболевания – это представление о нем, как о неизлечимом процессе. Не все в обществе готовы адекватно воспринимать диагноз «онкология».

Помню, зашла в соседний магазин за молоком, знакомая продавец увидела на шее свежий, еще красный шрам.

− Что это у вас? Веткой на даче порезались? − с улыбкой спросила она.

− Нет, это последствия операции, − сказала я, и добавила: − У меня рак.

Страх и даже брезгливость отобразились на лице женщины. Она, не стесняясь, стала креститься, приговаривая:

− Спаси и сохрани меня, Бог. Спаси и сохрани…

Как будто онкологическая болезнь может быть заразной. Не может, рак по воздуху не передается.

Люди скрывают свой онко-диагноз. Кто–то боится потерять работу, отказывается от больничного листа (его при химиотерапии выписывают надолго, на несколько месяцев). Кто-то думает о детях: вдруг дочку замуж не возьмут, побоятся наследственности. С этими предрассудками бороться сложно. Пока гром не грянет в собственном дворе, понять состояние онко-больного невозможно. Страх перед раком, как смертельным заболеванием, укоренился в обществе.

Но от многих видов рака давно придуманы лекарства, совершенствуются протоколы, внедряются новые методы исследований.

Однажды я провела опрос в социальной сети: есть ли среди моих виртуальных друзей выжившие от рака? Откликнулось на публикацию более двухсот человек, из них двадцать когда-то болели раком, успешно его преодолели и продолжают активно жить.

… Анализы, осмотры, компьютерная томография. Каждый визит к врачу сопровождался нервным напряжением: что там, в бумажках? Несмотря на то, что показатели крови постепенно приходили в норму, страх рецидива не отступал. Если рак возобновится, где брать силы на его преодоление? Все силы были отданы за полгода…

И начали болеть мышцы. Делаешь шаг, а икры ног будто деревянные. Каждое движение с болью, походка как у пьяного. Эти мышечные боли преследовали после лечения ещё два года. К тому же левая рука отказалась подчиняться. Отодвинуть руку в сторону, завести её за спину оказалось невозможным делом. Работала только кисть. «Замороженное плечо», диагноз редкий, но существенно осложняющий жизнь. Проблемой становится всё, даже мытьё головы − одной работающей рукой. Врачи ставили уколы в сустав, делали компрессы, клеили тейпы – ленты на липучке, которые должны были ослабить боль. Не помогало.

Оформила инвалидность. На комиссии расплакалась, было стыдно демонстрировать врачам свои ограниченные возможности, которых внешне не наблюдалось. Казалось, погружаюсь в какую-то вязкую жизнь, в которой для радости уже не будет места. Хотелось вернуться в прежнюю, деятельную жизнь, наполненную встречами с людьми, как и предполагает профессия журналиста. Но понимала: с инвалидностью в зрелом возрасте шансов устроиться на работу практически нет. Сходила на ярмарку вакансий, организованную биржей труда. Ничего подходящего по моей профессии, конечно же, не нашлось. Приятная дама-чиновница сказала:

− Вы так прекрасно выглядите, что легко сами найдёте себе работу.

Да, волосы уже отросли, шрам на шее прикрывался воротником платья, а что внутри – каждому не расскажешь.

Внутри организма химическая составляющая лекарственных препаратов сделала своё дело: вылечила от рака, но ударила по здоровым органам, по настроению. Появилась апатия, хотелось лежать и ничего не делать. Задёрнуть шторы, закрыть двери комнаты. Жалеть себя и плакать.

Наступила посттравматическая депрессия. Пришло осознание, на волоске от чего находилась год назад. Было больно вспоминать свои метания по врачам, ожидание первых анализов. Год прошел в борьбе за жизнь…

Теперь ничего не нужно было делать. Лечение закончено, пенсия по второй группе инвалидности поступает регулярно, работы нет. Оставалось ждать, пока восстановятся функции организма или придёт рецидив. От неоднозначности выбора опускались руки. Зачем куда-то стремиться, если всё может повториться снова? И когда, наконец, перестанет болеть всё тело? Врач выписал таблетки от боли, заодно таблетки от депрессии:

− Только не увлекайтесь ими. Можете привыкнуть, а вам нужно возвращаться к привычной жизни.

От боли таблетки я пила, но коробочку с антидепрессантами так и не открыла. И зря. Потому что погружение в себя продолжалось ещё глубже. Не хотелось ничего.

Когда не хочется ничего – в прямом смысле – ни есть, ни пить, ни гулять, ни читать, ни писать на протяжении нескольких недель – это депрессия. Не многие люди в таком состоянии способны адекватно воспринимать происходящее. Но если в этом состоянии вы способны пойти к психотерапевту − это хорошо. Я не могла. Зачем суетиться? Лучше лежать в тёмной комнате и смотреть на стену. На всё ту же картину Моне.

Мои родные с этим смириться не могли. Нашли врача, психотерапевта, отвезли на приём. Лечение депрессии затянулось на два месяца. Раз в неделю я приезжала на сеанс, общение налаживалось с трудом, мне по-прежнему не хотелось разговаривать и обсуждать что-либо. Но каким-то образом доктору удалось пробудить во мне интерес к жизни. Наши встречи становились реже, два раза в месяц. Она прочитала мои рассказы, которые были тогда ещё только в компьютере и сказала: «Вы уже год ничего не пишете. Это неправильно. Идите и пишите!»

− Зачем? У меня всего два читателя: вы и муж, − сказала я ей.

На что она ответила:

− Где два, будет и двадцать. У вас есть счастливая возможность проживать чужую жизнь и выражать свои мысли через других людей. Используйте её, это поможет вам вернуться к обычной жизни.

С этим напутствием начала писать повесть «Барышня и капитан». Герои ходили по улицам моего города, вместе с ними как будто гуляла и я. Понадобилось описание архитектуры, расположения домов, мелких деталей. Появился интерес к жизни. В тот год, 2016-й, появились сразу четыре крупных повести – они были наполнены чувствами, написаны легко, от души.

Говорят, после химиотерапии что-то меняется в химическом составе мозга, людей тянет к творчеству. Наверное, так было и у меня.

Вернувшего меня к нормальной жизни психотерапевта я пригласила на презентацию своей первой книги. Она пришла. Это была наша общая победа. Моя − над поломанными лимфоцитами, её – над моей посттравматической депрессией.

Я ещё наблюдалась у врачей, до наступления устойчивой ремиссии. Проверки становились всё реже: раз в полгода, потом раз в год. Но теперь писательство стало моим основным занятием: я знала, чем будет наполнен каждый следующий день. Готовилась к выходу вторая книга рассказов, нужно было решать вопросы по подготовке издания: вычитывать вёрстку, обсуждать обложку. Дел много, тревога о возможном рецидиве отступала перед насущными делами.

Через три года после окончания лечения на очередной комиссии с меня сняли статус инвалида, а ещё через два года был обретён тот самый статус «пятилетней выживаемости». Доктор сказал:

− Поздравляю вас! Вы совершенно здоровы, забудьте дорогу в нашу клинику навсегда.

Через месяц после этого в московском издательстве «Художественная литература» вышел мой первый роман, над которым я работала три года. На презентацию в разных магазинах и библиотеках пришло не двадцать, а двести читателей. Врач хоть и ошиблась в их количестве, но в целом оказалась права.