Шапка.Волк.Итоги.

Меня зовут Красная Шапочка. Мне двенадцать лет, и я несу пирожок своей бабушке. Бабушка больна. Бабушка лежит в постели и ждет, когда я приду и напомню ей, что она еще не умерла.

Лес — это идеальное место, чтобы понять, что ты просто кусок мяса. Деревьям плевать на твою шапочку. Им плевать на твой пирожок. Они тянутся вверх, потому что им так сказал фотосинтез. А мне сказала мама: иди. И я иду. Потому что мама — это первый голос в твоей голове, который ты принимаешь за свой собственный.

Волк вышел из-за ели неожиданно. Не как зверь, а как мысль. Как внезапное осознание того, что под этой вязаной красной тряпкой скрывается просто теплая органика, которая через семьдесят лет станет перегноем.

— Куда идешь, девочка? — спросил Волк. В его глазах горело любопытство экзистенциального терапевта, который уже знает ответ, но хочет услышать, как ты сама себе вынесешь приговор.

Я сказала про бабушку. Про пирожок. Про маму. Волк улыбнулся. У него были отличные зубы. Белые, крепкие, карьерные. Такими зубами удобно пережевывать не только пирожки, но и саму идею пирожков.

— А знаешь, — сказал Волк, облизнувшись, — бабушка — это просто ты, только через сорок лет. Ты несешь еду самой себе. Замкнутый круг. Великий круговорот мяса в природе. Ты кормишь прошлое, чтобы будущее (в моем лице) могло сожрать настоящее.

Я должна была испугаться. Но в его словах была какая-то успокаивающая правда. Правда о том, что поиск «себя» — это тупая мамина работа. Сорняки не ищут себя, они просто растут, чтобы их выпололи. Цветы не ищут себя, они ждут, когда их срежут.

Волк побежал к бабушке. А я осталась собирать цветы. Глупая. Я собирала цветы, чтобы продлить момент перед неизбежным. Мы все собираем цветы. Кто-то пишет посты, кто-то строит карьеру, кто-то вяжет красные шапочки. Это всё цветочки. А в конце — Волк.

Когда я пришла, бабушка уже была в Волке. Буквально. Она перестала быть отдельной личностью и стала частью системы. Лежать в кровати и смотреть на мир чужими волчьими глазами — вот она, настоящая пенсия.

— Зачем тебе такие большие руки, бабушка?

— Чтобы обнимать тебя, детка. Чтобы ты чувствовала себя в безопасности, пока я тебя перевариваю.

Я смотрела на эту тварь в бабушкином чепце и вдруг поняла: мама права. Мама всегда права, даже когда отправляет тебя в пасть к волку. Мама — это тот самый программист, который написал код твоей судьбы и запустил его на исполнение. Она сидит где-то в облаке (в прямом и переносном смысле) и наблюдает, как ее баги превращаются в бабочек, а потом в фарш.

— А зачем тебе такие большие зубы, бабушка?

Это был главный вопрос. Вопрос о бренности плоти. Вопрос о том, зачем мы жуем, дышим, трахаемся и рожаем, если в конце концов любой рот — это просто мясорубка, ведущая в никуда.

— Чтобы съесть тебя.

И он вскочил. И сожрал меня. Честно скажу: быть съеденной — не больно. Больно осознавать, что внутри волка темно, мокро и пахнет бабушкиными духами. Ты лежишь в этой тесноте, рядом с той, кого ты несла утешить пирожком, и думаешь: «Ну вот я и пришла. Я внутри мамы. Я внутри бабушки. Я внутри Волка. Я внутри себя».

Потом пришел Охотник. Типичный позитивный мужик с топором кармической справедливости. Он распорол Волку брюхо, и мы вывалились наружу — бабушка, я и не переваренные иллюзии.

— Живы? — спросил Охотник.

— А разве это можно назвать жизнью? — спросила бабушка.

Охотник набил волку брюхо камнями. Камни — это символы. Тяжелые, вечные, бессмысленные. Волк пошел к реке пить, камни потянули его на дно, и он утонул.

Мораль: абсурдность бытия в том, что мы постоянно пытаемся накормить маму пирожком, найти себя в зеркале бабушкиных глаз и переспорить волка, который на самом деле — наше собственное отражение. Мама ищет себя в нас, мы ищем себя в бабушке, бабушка ищет себя в смерти, а смерть — это просто охотник, который набивает нам брюхо камнями и топит в реке забвения. И только красная шапочка остается на берегу. Яркое пятно дерьма в серой реальности. Символический тряпочный пиздец, который мы передаем по наследству.

Я иду домой. К маме. Нести новый пирожок. Потому что круг должен замкнуться. Потому что в этом и есть единственно возможный смысл: снова и снова идти через лес, зная, что волк уже там. И что волк — это ты сам, наряженный в бабушкин чепец, с пастью, полной вопросов, на которые нет ответов.

А пирожок стынет. Ему плевать. Он просто ждет, когда его съедят. Как и мы все.

Post Scriptum. Мысли бабушки, лежа в волке (Записано на мятом кружевном платке, найденном позже в желудке хищника)

В темноте хорошо думается. В тесноте — еще лучше. Когда тебя сдавило со всех сторон чужим желудком, вдруг понимаешь: а ведь я всегда была здесь. Всегда была внутри кого-то большего. Сначала внутри матери, потом внутри дома, потом внутри привычки болеть по четвергам. Волк — это просто следующий уровень аренды. Очередная квартира в бесконечном доме бытия.

Странно, но здесь, в этом мускульном мешке, я впервые за сорок лет вдовства почувствовала себя в безопасности. Снаружи надо было быть бабушкой. Играть роль. Вязать, вздыхать, ждать пирожков. А внутри — только перистальтика и покой. Волк не ждет от меня, что я буду его утешать. Он просто меня переваривает. Честнее некуда.

Страх — это головокружение свободы. Глупости. Страх — это когда ты слышишь, как внучка спрашивает про твои зубы, а ответить не можешь, потому что твой голос уже звучит из волчьей глотки. Вот где подлинный экзистенциальный трепет — когда твое "я" растворилось в чужом "мы", и это оказалось не больно, а почти приятно.

Одни чудак учил нас, что философствовать — значит учиться умирать. Я бы поспорила с мэтром. Философствовать — значит учиться лежать в волке. Потому что смерть — это точка. А вот процесс переваривания — это целая вечность. Ты еще не умерла, но уже не ты. И в этом промежутке, в этом зазоре между "быть бабушкой" и "стать волчьим дерьмом", вдруг открывается истина.

Истина проста: мы все — матрешки плоти. Красная шапочка внутри меня, я внутри волка, волк внутри леса, лес внутри сказки, сказка внутри того охотника, который сейчас набивает кому-то брюхо камнями. Где тут верх? Где низ? Мой Бог, если Ты есть, зачем Тебе этот бесконечный русский сериал про поедание и воскрешение?

Я слышу, как Красная возится рядом. Шевелится. Ищет выход. Глупая. Как будто снаружи лучше. Снаружи охотники с топорами, камни в животе и необходимость снова ложиться в кровать и ждать. А здесь — тепло. Здесь утроба. Здесь начало и конец.

Знаете, что самое абсурдное в поиске себя? Что искать приходится там, где нас уже съели. Мы приходим в этот мир, уже будучи чьим-то обедом. Просто сервировка разная: кого в розовый чепчик, кого в бабушкин халат.

Кажется, волк икнул. Или это я икаю? В темноте уже не разобрать, где кончается бабушка и начинается зверь. "Вот она, естественность". "Вот она, вера". А я скажу: вот он, пирожок, который мы несем всю жизнь, сам того не зная.Жаль, масло с него теперь не отстирать.

Post Post Scriptum. Исповедь Волка, утонувшего в реке, но на самом деле впервые поплывшего.

(Записано на внутренней стороне шкуры, найденной рыбаком ниже по течению. Почерк дрожащий, местами размыт водой, местами — слезами)

Они думают, я утонул. Глупые. Нельзя утонуть, когда ты всю жизнь только и делал, что дышал воздухом чужих легких.

Камни в моем брюхе — это не наказание. Это приданое. Приданое социальной твари, которая осмелилась нарушить конвенцию. В этом мире, дорогой мой Фридрих, Бога нет, а бабушки есть. И внучки есть. И охотники с их гребаными топорами морали.

Стань тем, кто ты есть. Легко сказать, сидя в Швейцарии с мигренью. А ты попробуй стать волком в лесу, где все роли расписаны на тысячу лет вперед. Красная Шапочка должна быть съедена, но воскреснуть. Бабушка должна болеть и ждать. Охотник должен побеждать. А я? Я должен быть Злом.

Я просто хотел поговорить. Честно. В первый раз за всю свою волчью жизнь я захотел диалога. Не разорвать глотку, не хрустеть костями, а спросить у этой девочки в дурацком головном уборе: «Тебе не страшно быть просто функцией? Ты знаешь, что твой пирожок — это символ причастия к системе? Что мама посылает тебя не к бабушке, а к Смерти, просто завуалированной под родственные обязанности?»

Я задал вопрос. И за это меня нашпиговали камнями. Ад — это другие. Другие, которые смотрят на тебя и видят не волка, не мыслящее существо, не экзистенциального бунтаря, а функцию. Хищник. Угроза. Персонаж. Я посмотрел на Красную — и превратил ее в объект своего аппетита (да, каюсь, взгляд объективирует). Но они посмотрели на меня — и превратили меня в Камненосца. В того, кто должен утонуть.

Я шел к реке не потому, что камни тянули вниз. Камни — это чушь, физика. Я шел, потому что понял: свобода — это проклятие. Свобода быть волком в мире овец означает, что ты либо жрешь, либо тонешь. Третьего не дано. Диалога не дано.

Река приняла меня. И в этом была ирония чистой воды. Вода — единственное, что не пытается быть собой. Она течет, принимает форму сосуда, испаряется, замерзает. Вода не страдает от экзистенциального кризиса. А я страдал. Я слишком много думал. Волк, который думает, — это волк-неудачник.

Я не утонул. Я нырнул. Я выбрал эту воду, потому что в ней, в отличие от леса, нет ролей. Нет Красных Шапочек, которые смотрят на тебя как на Зло. Нет охотников, которые вершат справедливость с топором наперевес.

В воде я стал свободен. Свободен от себя. От своей волчьей данности. От необходимости быть волком. Сверхчеловек — это не тот, кто пережил падение. Это тот, кто понял, что падение — это и есть полет. Просто камни в животе создают иллюзию тяжести. Другие — это ад. Но ад — это еще и собственное тело, которое обрекает тебя быть волком, когда душа твоя уже давно рыба.

Я плыву. Вниз по течению. Мимо сказок, мимо моралей, мимо бабушек, которые вечно воскресают. И знаете, что самое смешное?

Воды много. А я все еще голоден. Но теперь я знаю: голод — это единственное, что доказывает, что ты существуешь. И не важно, что именно ты жрешь — плоть, иллюзии или собственное отражение в речной глади.

Охотник, гад, даже не обернулся. Он стоял на берегу и думал, что победил. Слепец. Он просто сделал из меня мученика мысли в мире, где мысль — самый тяжелый камень.