Шеф Хаоса

«Наконец я дошёл до Ока Бури. Величайшего и ужаснейшего аномального шторма в истории человечества.

По телу прошла волна дрожи. Как долго я шел сюда? Как много всего сделал, чтобы стать достаточно сильным для этого места? Скольких потерял?

Долгие годы, неисчислимое количество лишений, начавшихся в день моего выпуска из универа. А сейчас мне было уже… я на самом деле давно забыл, сколько мне лет. Были дела поважнее.

Магия активизировалась уже почти сама по себе, будто чувствовала, что я хочу, еще до того, как я об этом подумаю. Но для того, чтобы выжить в Оке Бури, этого было даже близко недостаточно.

А потому я использовал особую технику. Стальной Мир.

Реальность загустела, воздух стал тяжелым, а каждый его порыв теперь нес невероятную остроту, будто пространство наполнилось миллионом мечей.

Сила Абсолюта. То, что доступно лишь единицам, и в чем лишь я сумел достичь совершенства. Ну, разумеется, если не считать того, кто ждет меня в конце Ока Бури.

Вдохнув полный смертельной опасности воздух, я на секунду закрыл глаза, собираясь с мыслями, а, когда открыл, шагнул вперед, начав падение к финалу этой истории».

Глава оборвалась. Естественно, на самом интересном месте.

Я закрыл приложение, положил телефон на стальную столешницу экраном вниз. Нож в правой руке, чеснок под левой ладонью. Придавил широкой стороной — раз, шкурка лопнула, выпуская терпкий, острый дух.

Из телевизора бормотал диктор новостей:

«В Преображенском районе столицы отмечают полное и совершенно внезапное исчезновение дворовых собак и котов, а также почти всех птиц: голубей, воробьев, ворон и прочих. Экоактивисты уже связывают это с резким ухудшением экологической ситуации в районе после повторного открытия лифтостроительного завода, однако глава района Иван Линкин уверенно отрицает эти обвинения, заявляя, что исчезновение уличных животных связано с аномально резким майским похолоданием.»

Я стоял у плиты, рассеянно слушая. Нож в правой руке, чеснок под левой ладонью. Придавил широкой стороной — раз, шкурка лопнула, выпуская терпкий, острый дух.

«Это все новости на сегодня, Спасибо что были с нами, далее вас ждет прогноз погоды, а затем фильм одного из лучших советских и российских режиссеров Сергея Бодрова „Брат 3“. Не переключайтесь».

Я хмыкнул. Сами снимать разучились, вот и крутят по кругу одни и те же фильмы. Классика.

Однако почти сразу мысли перескочили с «Брата» на услышанную новость. В целом районе исчезли все животные. Аномальное похолодание до минус десяти в середине мая.

Пару дней назад я услышал в разговоре посетителей, что по городу ходит очень необычный вирус гриппа, поражающий только женщин и только среднего возраста. Тогда счел просто бредом, но сейчас вдруг понял, что и грипп, и исчезновение животных, и похолодание — все это было мне знакомо.

«Кровь и Сталь» — цикл книг на маленькой онлайн площадке, который я читал уже лет семь.

Сложно было сказать, чем эта история меня так зацепила. В рунете были, наверное, сотни похожих, и даже, наверное, с более интересным сюжетом. Но на протяжение всех семи лет моя любовь к этой серии не ослабевала, даже наоборот, становилась лишь сильнее.

Я перечитывал ее не один раз, пока сюжет потихоньку полз к развязке, воображал себя участником событий книг: спутником главного героя Игоря Стальнова, одним из его врагов, просто самим собой, попавшим в сюжет по воле судьбы.

Но всему суждено когда-нибудь закончиться, и «Кровь и Сталь» не была исключением. До схватки главного героя с главным злодеем оставалась пара глав, потом сама схватка, а потом уже эпилог.

Но вот странность: вирус, животные, похолодание — все это так или иначе упоминалось в «Крови и Стали», как первые признаки начинающегося «Века Крови» — эпохи, когда в наш обыденный мир начала просачиваться магия и менять его безвозвратно.

Начиналось там всё с мелочей. Как раз-таки погодные аномалии, странные болезни. Сперва магия просачивалась по капле, и это было практически незаметно для нашего мира.

А потом, в один день, по всему миру произошли выплески — мощнейшие выбросы сырой, неочищенной маны, накрывающие целые районы. Она обращала животных и растения в монстров, перекраивала ландшафт, изменяла всё вокруг себя.

В книге в первый год Века Крови от порожденных выплесками тварей погибли миллионы.

Немного подумав, я вспомнил еще несколько совпадений, о которых так или иначе слышал за последние пару недель. Да и дата… начало «Века Крови» по сюжету официально считали с первого июня. Точный год никогда не упоминался, но до лета оставалась всего неделя…

М-да. Бывают же в жизни совпадения.

Пока я размышлял о том, как приходила магия в литературе, руки работали сами. Панчетта, нарезанная толстоватыми брусочками, уже шипела в чугунной сковороде, отдавая жир и превращаясь в хрустящие золотистые кубики. Чеснок и чили, мелкими колечками с зернами, отправились следом. Аромат ударил в нос — пряный, копченый, чуть жгучий.

Спагетти — крупные, двенадцатый номер, с шершавой поверхностью — варились в кипятке, солёном как Средиземное море. Таймер поставил на три минуты меньше, чем на пачке. До готовности макароны следует доводить в соусе.

Выловил шумовкой, ещё чуть жестковатые, перебросил в сковороду к панчетте и чесноку. Плеснул пару половников крахмалистой воды — она зашипела и соединилась с жиром, образовав шелковистую эмульсию, обволакивающую каждую нитку спагетти. Выключил огонь, натёр пармезан прямо над сковородой — сыр таял от остаточного тепла, делая соус густым и тягучим.

Круговым движением выложил пасту в горячую тарелку высокой горкой, а не расползающимся блинчиком. Сверху — остатки тёртого пармезана, капля оливкового масла прямо из бутылки, чтобы блестело, и веточка розмарина, уже отдавшая свой аромат, чисто для декорации.

Я сел за рабочий стол. Накрутил на вилку идеальную спиральку. Макаронины, упругие, с лёгким хрустом панчетты, тающим чесноком и острой ноткой чили, облепленные сырно-масляной глазурью.

Так шикарно. Так восхитительно. Так… пусто на сердце.

Усмехнувшись мыслям о том, что приход магии сможет решить все мои финансовые проблемы, я доел макароны и, еще раз послушав про похолодание в прогнозе погоды, под приятный грудной голос Бодрова начал уборку.

Убирать, впрочем, было особо нечего. Посетителей было так мало, что я успел привести большую часть кухни и зала в порядок еще до закрытия, и по факту мне оставалось только помыть ту посуду, в которой я готовил, и вымыть пол.

Справился со всем я минут за двадцать. Выключил телевизор. Выключил свет на кухне. В зале остался гореть один-единственный светильник над входом.

Я остановился у стойки, глядя из темноты на двери, окруженные пустыми столами. Тишина давила на уши. Тишина пополам с отчаяньем и чувством вины.

Еще несколько лет назад у нашей семьи была небольшая сеть ресторанчиков домашней кухни. Семь заведений. Отец — вечный оптимист и фанат советского кино — вкладывал в каждое душу, мама вела бюджет так, что ни одна копейка не пропадала зря.

А потом грянул чертов ковид.

Сначала убил бизнес. Доход рухнул, два ресторана стояли на ремонте, деньги утекали на поддержание остальных.

Потом ковид свалил маму — она провела в больнице больше трех месяцев, и каждую неделю ей становилось хуже. Отец ездил к ней при каждой возможности, спал по три часа в сутки, тянул на себе все. А потом заразился сам. Сгорел за неделю. Мама ушла еще через два дня. Ей никто не говорил, но она будто почувствовала и решила не оставаться в этом мире одна без него.

Я остался с семью ресторанами и без малейшего понятия, что с ними делать. Продавал по одному — шесть штук, один за другим, каждый раз дешевле, чем он стоил, потому что банк не ждал.

Оставил себе только один. Тот, с которого все начиналось. «Семнадцать вкусов весны». Сам стал шефповаром и управляющим.

Три дня назад проверил счет. Даже на следующий ежемесячный платёж не хватало.

Как бы мне ни хотелось это признавать, но, похоже, сохранить дело родителей мне было не суждено. Придется закрыть ресторан и пойти работать шефом в найм. Продавать «Семнадцать вкусов» я не решусь — скорее продам квартиру на третьем этаже этого же дома и буду спать в подсобке. Законсервирую и буду ждать лучших времен. Если они когда-нибудь настанут.

Тяжело вздохнув, я вышел в зал, подошел к двери, снял с крюка куртку, неожиданно понадобившуюся мне в середине мая, взялся за ручку…

«Не вешать нос, Гардемарины!

Дурна ли жизнь, иль хороша

Едины парус и душа…»

— Алло? — взял я трубку.

— Сергей? — голос был приятный, женский, хотя и очень усталый.

— Да?

— Вас беспокоят из двенадцатой городской клинической больницы. Скажите, вам знаком Исаев Виктор Сергеевич?

— Ну, да, это мой брат. Что случилось?

— Пожалуйста, для подтверждения, назовите дату рождения Виктора Сергеевича и имена его родителей.

— Эм… четырнадцатое апреля девяносто пятого. Инна и Сергей.

— Спасибо. Дело в том что час назад Виктор Сергеевич поступил к нам без сознания. В его телефоне мы нашли этот номер. Номера его родителей не отвечают, поэтому следующим мы позвонили вам.

— Они умерли.

— О… прошу прощения, мне очень жаль, — чувствовалось, что она смутилась, но жаль ей явно не было. Впрочем, удивительного или обидного в этом тоже ничего не было. — В любом случае, так как Виктор Сергеевич не приходит в сознание и нет возможности его расспросить, мы просим вас приехать к нам для того, чтобы ответить на несколько вопросов о пациенте и помочь врачам поставить правильный диагноз и в кратчайшие сроки начать лечение.

— Прямо сейчас?

— Не обязательно, но желательно.

— Хорошо, я приеду. Какой у вас адрес?

— Бакинская 26, — отчеканила она.

— Хорошо.

— Спасибо, Сергей Сергеевич. До свидания, ждем вас.

— Ага.

Я повесил трубку. Интересное кино…

Витька. Мой старший брат. Объявился спустя… сколько? Пять лет?

Он свалил из Москвы, когда родители заболели. Сказал, что не может на это смотреть, что ему нужно разобраться в себе, что он вернётся. Но не вернулся. Просто исчез, как будто нас никогда и не было.

До этого он всегда держался особняком. Старший, но словно из другой семьи. Ресторанное дело его никогда не интересовало — отец пытался привить ему любовь к кухне, но Витька только кривился. Уехал в Питер ещё до пандемии, писал оттуда редко, приезжал ещё реже.

А когда стало по-настоящему тяжело, он просто пропал с радаров.

И вот, спустя пять лет, мне звонят и говорят, что он в Москве, а еще что он попал в больницу. Весело. При том что он не соизволил даже на похороны родителей заявиться.

Ну, в любом случае, поехать было нужно. Семья как-никак. Да и все равно я собирался провести вечер, тупо глядя в телек, так что почему бы не смотаться на другой конец Москвы?

В метро к этому часу уже было почти пусто. Я сел, повернулся на девяносто градусов и уставился в стекло.

На перегоне между Коломенской и Каширской, проезжая над рекой, заметил на темной, подсвеченной фонарями воде, черные точки. Не сразу понял, что это — утки, и еще пара секунд мне понадобилась, чтобы понять, что это было несколько сотен уток, выстроившихся на поверхности воды в три почти идеально ровных круга, один внутри другого.

Мелькнули балки перекрытий моста, поезд въехал в тоннель и даже усилием воли я решил, что мне привиделось. Но затем в памяти всплыл очередной отрывок из «Крови и Стали», где упоминалось, что птицы таким образом могут помечать места силы.

Хмыкнув от абсурдности ситуации, я попытался поскорее забыть об утках.

За пятнадцать минут ходьбы в тонкой куртке под ветром в минус девять я успел хорошенько околеть, но тут уж было ничего не поделать. В больнице, назвав, к кому я пришел и показав паспорт, я, посидев несколько минут на лавочке, вскоре был приглашен в кабинет врача.

Встретил меня приятного вида пожилой мужчина, представившийся Игорем Семеновичем, лечащим врачом Витьки.

— Скажите, Сергей, — начал он, возвращаясь в свое кресло. — Чем занимался ваш брат?

— Честно говоря, я не в курсе. Мы не виделись пять лет.

— Вот как? Жаль это слышать… в таком случае как будто бы мы зря вас выдернули. Мне даже как-то неловко.

— Серьезно? — я удивленно поднял бровь. — Вы не будете меня спрашивать что-нибудь вроде: «Знаете, есть ли у Виктора какие-нибудь аллергии?» или там «Какие у вас в роду были заболевания?» Я думал меня для этого позвали, раз он не может сам ответить.

— Это, конечно, была бы ценная информация для анамнеза, — вздохнул Игорь Семенович, — но по всем признакам можно заключить, что нынешнее состояние Виктора никак не связано ни с аллергиями, ни с какими-либо наследственными заболеваниями, ни с чем-либо еще, с чем вы могли бы помочь.

— Это что за состояние такое? — насторожился я.

Несколько секунд он сидел, пристально глядя прямо на меня. Мне даже стало немного неловко.

— Эх, — наконец Игорь Семенович, видимо, принял какое-то решение. — Ладно. Признаться, мне и самому хотелось бы знать, что это за состояние. Пойдемте со мной.

Он встал, направился к двери. Я двинулся следом.

Мы поднялись на лифте на три этажа, прошли мимо ряда дверей в палаты и остановились у одной.

— В палате поддерживается режим карантина, поэтому, пожалуйста, наденьте маску и перчатки, — он указал на держатель у двери с до боли знакомыми пережитками пандемии.

Я вытащил из коробок, нацепил маску и натянул перчатки на руки. Игорь Семенович сделал то же самое, после чего открыл дверь и вошел внутрь.

Палата оказалась одноместной, разделенной напополам тканевой ширмой, верхняя половина которой была прозрачной. Через эту прозрачную часть я увидел койку с лежащим на ней мужчиной, в котором не сразу узнал Витьку.

Он сильно изменился за эти пять лет. Густая борода, длинные, явно давно не стриженные волосы. Благо, каким-то бродягой или бомжом он не выглядел, скорее просто ему было лень за собой нормально следить, в этом плане спустя годы ничего не изменилось.

Вот только далеко не его внешность привлекла мое внимание в первую очередь. По коже Витьки, по лицу, шее, груди и рукам, вились тонкие фиолетово-черные узоры, напоминающие вены, но более хаотичные и тонкие.

Болезненными они не выглядели, скорее напоминали какую-то крайне экстравагантную татуировку, да и в целом не было похоже, что Витька чем-то болен. Ни синяков под глазами, ни бледности, ни худобы.

Даже наоборот, вид у него был такой, будто он только-только вышел из баньки: румяные щеки, кожа лоснится, волосы, несмотря на неухоженность — хоть сейчас в рекламу какого-нибудь шампуня…

Проблема была в том, что я точно знал: это ненадолго. Через несколько часов этот здоровый вид сменится синюшностью и опухлостью, через сутки по всему телу начнут вспыхивать гангренозные очаги, через трое суток даже при лучшем уходе и своевременной медицинской помощи мой брат погибнет.

И я знал все это, потому что не раз читал об этом. Фиолетовые узоры, кома, здоровый поначалу вид, который быстро уступит место жутким, более поздним стадиям — все это были симптомы отравления маной из серии книг «Кровь и Сталь».

Я стоял перед ширмой и чувствовал, как в голове сталкиваются два мира. В одном я — уставший повар с умирающим рестораном, а «Кровь и Сталь» — это просто книжка на маленьком сайте. А в другом через неделю произойдут выплески, мана хлынет в мир, изменяя все живое вокруг себя, и миллионы людей погибнут в первый же год.

К счастью, я помнил симптомы. Помнил стадии. Помнил, что единственное лекарство — эссенция аномалий. И помнил, где искать.

Вот только в эпицентре аномальных зон, где только и можно было добыть эссенцию, с распростертыми объятиями человека не ждали. Что угодно там: деревья, земля, воздух, даже самые милые зверушки на свете, — могло стать смертельной угрозой.

И вторая проблема: по сюжету книги аномальные зоны быстро оцеплялись военными. Доступ внутрь получали только специальные отряды, и то — не сразу.

Значит, мне нужна была аномальная зона, которую еще не перекрыли, и которая при том будет не слишком опасной для простого повара. Ведь самое опасное, что я делал в жизни — фламбировал стейк.

Потому что если я ничего не сделаю, через трое суток мой брат умрет. Врачи ничего не найдут, потому что искать им нечего — в их учебниках нет главы про отравление маной. А в моей книжке — есть.

Я повернулся к Игорю Семеновичу:

— Спасибо, что показали мне его, Игорь Семенович. Я приеду завтра.

— Хорошо. Если будут какие-то изменения, мы вам позвоним.

Я кивнул, стянул маску и перчатки, бросил их в контейнер у двери и пошел к лифту. Голова работала как никогда четко, будто кто-то переключил тумблер.

У меня было два дня от силы. По хорошему нужно было уложиться в один. Потом повреждения тела Витьки станут необратимыми. Благо, из книг я точно помнил места, где можно найти аномалии. Осталось добраться туда и не сойти с ума от осознания того, что я собираюсь сделать.

Лифт довез меня до первого этажа. Я вышел в холл, прошел мимо приемной и толкнул тяжелую входную дверь. В лицо ударил ледяной майский ветер.

— Сергей Сергеевич? — окликнули меня.

Я остановился. У крыльца, прислонившись к черному «Гелендвагену», стояли двое. Крепкие, коротко стриженные, в одинаковых черных куртках.

Тот, что окликнул меня, был повыше, с перебитым носом и спокойными, оценивающими глазами. Второй — пошире, с бычьей шеей и руками, которые, казалось, не помещались в карманах.

— Допустим, — я остановился на ступеньках, стараясь говорить ровно. — А вы кто?

— Мы друзья Виктора, — сказал тот, что с перебитым носом. Улыбнулся, но глаза остались холодными. — Точнее, деловые партнеры. Слышали, что с ним беда, вот, приехали проведать. Только нас к нему не пускают — не родственники, сами понимаете.

— Сочувствую.

— Спасибо, — он кивнул, словно не заметив сарказма. — Но у нас, Сергей Сергеевич, есть вопрос поважнее. Ваш брат нам кое-что должен. Вернее, у него находится одна вещь, которая принадлежит нам. Мы очень хотели бы получить ее обратно.

— Я с братом не общался пять лет. Понятия не имею, о чем вы.

— Верю, — перебитый нос снова улыбнулся. — Но видите, какая штука. Вещь нужно вернуть. И пока Виктор… отдыхает, разговаривать нам больше не с кем. Только с вами.

Широкий молча отлепился от машины и встал чуть ближе. Так он обозначил, что уходить мне пока не стоит.

— И что, по-вашему, я должен сделать? — спросил я. — Я даже не знаю, где он жил.

— Это ваши трудности, — перебитый нос перестал улыбаться, и без улыбки его лицо стало совсем другим. — У вас три дня, Сергей Сергеевич. Через три дня мы приедем за вещью. И если её не будет…

Он сделал паузу, засунул руки в карманы и посмотрел мне прямо в глаза.

— Во-первых, вашему брату станет значительно хуже. Вы удивитесь, как быстро лежачему больному может стать хуже, если рядом окажутся неправильные люди. Во-вторых… «Семнадцать вкусов весны», верно? Красивое название. Было бы обидно, если бы заведение сгорело. Но пожары в общепите — дело житейское, сами знаете. Замыкание проводки, газ, мало ли.

— Не надо так смотреть, — второй достал из кармана визитку и протянул мне. — Тут номер. Найдёте вещь, позвоните, и мы разойдемся мирно. Все очень просто. Ах, да, не думайте звонить в полицию, там над вами только посмеются, — с усмешкой закончил он.

Оба сели в «Гелендваген». Мотор рыкнул, фары мазнули по фасаду больницы, и машина уехала, оставив после себя только запах выхлопа и ощущение петли, которая медленно затягивается на шее.

Я постоял, глядя вслед уехавшему «Гелендвагену». Визитка в кармане куртки. Брат в коме. Ресторан под угрозой. Кулаки сами собой сжались в почти бессильной злобе.

К счастью, ключевым словом тут было «почти». Достал телефон, открыл карты и вбил название деревни, которое помнил из «Крови и Стали».

Сто двадцать три километра. Электричкой слишком долго, да и не ходят они уже нормально в это время. Придется брать такси за деньги, которых у меня не было. Вот сейчас и проверим реально ли всё, что я понял, или я просто сошёл с ума.