Шеф с системой. Турнир пяти ножей

Мы въехали в город через северные ворота ближе к полудню.

Пять дней мы тряслись в сёдлах, ночевали на постоялых дворах, и всю дорогу нас сопровождала весенняя распутица. Телеги вязли в грязи каждые полверсты, и тогда приходилось спешиваться и вытаскивать их на руках. Но мы дотянули.

Под рогожей лежало наше сокровище — головки сыра с голубой плесенью. От телег тянуло резким аммиачным духом, потому что сыр дышал и созревал, жил своей жизнью даже в дороге. Возницы морщились от запаха, но терпели. Они не понимали, что везут золото.

Святозар ехал рядом со мной и держался в седле так, будто не было этих дней пути. Ярослав с Матвеем чуть отстали, переговариваясь о чём-то своём. Тридцать соколовских дружинников растянулись за обозом, а храмовники Саввы замыкали колонну.

Мы пересекли мост и двинулись к Слободке. Горожане и стража высыпали на улицы посмотреть — не каждый день по улицам проезжает полсотни вооружённых всадников. Люди оборачивались, кланялись, узнавая соколовские стяги на копьях.

Я почувствовал неладное, когда мы свернули на площадь перед трактиром.

Дорогу к крыльцу перекрывали всадники в красных плащах. Два десятка гвардейцев выстроились ровной стеной, и руки их лежали на рукоятях мечей.

На крыльце моего трактира стоял человек с золотой цепью на груди. Рядом с ним я разглядел Оболенского, а чуть позади маячил Михаил Игнатьевич с лицом человека, который готовится к самому худшему.

Колонна остановилась. Дружинники Соколовых подтянулись и сомкнули ряды, а храмовники молча выехали вперёд и заняли позиции по флангам. Красные плащи не обнажили мечей, но напряжение повисло такое, что воздух можно было резать ножом.

Святозар спешился следом за мной.

Он сделал это неторопливо, с достоинством человека, который никуда не спешит и никого не боится. Передал поводья подбежавшему дружиннику, одёрнул плащ и зашагал к крыльцу.

Я наблюдал за ним краем глаза. Старый князь знал придворный этикет лучше, чем я когда-либо выучу. Каждый его жест и шаг был выверен до мелочей.

Святозар остановился у нижней ступени и склонил голову. Ровно настолько, насколько обязан боярин перед государем. Ни на волос больше.

— Приветствую тебя в твоих владениях, Великий Князь Всеволод Ярославич, — голос Святозара разнёсся по площади, и в нём не было ни тени подобострастия. — Не ожидали увидеть тебя в Вольном городе столь рано.

Я уловил смысл этих слов. Святозар говорил: да, земля твоя, государь, но мы здесь не холопы, которых можно гонять пинками. Мы партнёры. Союзники. Люди, с которыми придётся считаться.

Всеволод смотрел на Святозара сверху вниз. Потом перевёл взгляд на меня, на дружинников за нашими спинами, на храмовников в чёрных плащах.

Он считал. Я видел это по его глазам. Тридцать соколовских ветеранов в кольчугах, пятнадцать монахов-воинов с серебряными крестами на груди. Против его двух десятков красных плащей. Если дойдёт до драки, исход будет очевидным.

Но дело было не только в числах.

Святозар представлял древний боярский род, который помнили и уважали по всему северу. Храмовники — это Церковь, а с Церковью даже Великий Князь предпочитал не ссориться без крайней нужды. И я сам — ктитор под защитой Владычного полка, неподсудный светскому суду.

Всеволод всё это понимал. Я видел, как он взвешивает расклад и прикидывает варианты.

Потом он усмехнулся одними губами.

— Святозар Владимирович, — произнёс князь. — Давно не виделись. Я слышал, ты поднял свой род из пепла. Рад видеть, что слухи не врут.

— Благодарю, государь. Мы стараемся.

Всеволод кивнул и снова посмотрел на меня. Взгляд его стал тяжелее.

— А ты, значит, и есть тот самый повар, — это был не вопрос. — Александр Веверин. Много о тебе слышал.

Я выдержал его взгляд.

— Надеюсь, не только плохое, государь.

Ярослав тихо хмыкнул у меня за спиной. Оболенский на крыльце дёрнул щекой, но промолчал.

Всеволод разглядывал меня так, как разглядывают породистого коня перед покупкой. Решал, что со мной делать.

Сейчас начнётся допрос прямо здесь, на площади, перед толпой зевак и гвардейцами с обеих сторон.

Этого допустить нельзя.

— Государь, — я заговорил раньше, чем он успел открыть рот. Голос мой звучал спокойно и без вызова, но и без заискивания. — На весеннем ветру дела не делают. Прошу в трактир.

Всеволод моргнул. Он не ожидал, что его перебьют.

Я повернулся к Оболенскому, который стоял на крыльце с помрачневшим лицом.

— Ревизор, распорядитесь, чтобы ваши люди погрелись у костров на стройке. Там есть навес и горячий сбитень. Пиццей мы их угостим. А мы пока накроем на стол.

Оболенский посмотрел на князя. Всеволод помедлил секунду, потом коротко кивнул.

Я не стал ждать ответа и зашагал к крыльцу. Поднялся по ступеням, прошёл мимо Всеволода, который вдруг посторонился, и толкнул дверь трактира.

Пусть думает что хочет. Это мой дом, и я здесь хозяин.

Внутри пахло тестом и жареным мясом. Работа кипела вовсю — Тимка командовал у печи, Лёшка рубил мясо широким тесаком, Федька у стойки сверялся с записями, водя пальцем по строчкам. Маша протирала столы, Сенька с Петькой таскали ящики из кладовой, толкаясь и переругиваясь на ходу. Гриша драил пол в углу, высунув язык от усердия.

При виде меня все замерли.

— Сашка! — первым заорал Сенька и бросил ящик прямо на ногу Петьке.

— Ай, дурак! — взвыл Петька, но тут же забыл про боль. — Сашка вернулся!

Через секунду меня облепили со всех сторон. Гриша бросил тряпку и повис на ноге, Маша вцепилась в руку, Сенька попытался залезть на спину. Даже Федька подошёл и молча ткнулся лбом в плечо.

— Всё, всё, хватит, — я потрепал ближайшие головы. — Живой я, видите.

Тимка протиснулся сквозь малышню.

— Сашка, тут такое творилось! Приходили какие-то, в железе, с цепями золотыми…

— Знаю, — я поднял руку, останавливая его. — Видел. Учёт подождёт, у нас гости. Освободите большой стол, накройте на четверых.

Я наклонился к Тимке и понизил голос:

— Великий Князь пожаловал. Веди себя спокойно, остальным скажи — работаем как обычно.

Тимка побледнел, но кивнул и принялся раздавать команды.

За моей спиной скрипнула дверь. Всеволод шагнул через порог, и вместе с ним вошли Оболенский и двое гвардейцев. Телохранители мгновенно заняли позиции у стен.

Гриша поднял голову, увидел вошедших и расплылся в улыбке.

— О, дядьки! Вы чего вернулись? Я же вам сказал — приходите завтра!

Он дёрнул меня за рукав.

— Саш, Саш, они недавно уже приходили! Я им сказал, что тебя нету и у нас учёт. И дверь закрыл. Правильно я сделал, да?

Я посмотрел на Гришу. Потом на Всеволода и снова на Гришу.

Шестилетний пацан закрыл дверь перед носом Великого Князя и послал его приходить завтра.

— Правильно, Гриша, — сказал я весёлым голосом. — Учёт важнее всего. Молодец. А теперь иди помоги Тимке накрыть на стол.

Гриша умчался, довольный похвалой.

Я обернулся к Всеволоду. Князь смотрел вслед мальчишке, и на лице его было выражение, которое я не сразу смог прочитать.

— Занятно. Все таки и правда учет, — сказал он негромко.

— Выходит, что так, государь.

Всеволод хмыкнул и покачал головой.

— Ладно, повар. Показывай, чем ты тут кормишь людей. Посмотрим, стоило ли ехать так далеко.

Пока Тимка накрывал на стол, я ушёл на кухню.

Мне нужно было подумать.

Всеволод приехал лично. Сам протрясся по весенней распутице. Это значило только одно: он хочет забрать меня в столицу. Посадить в золотую клетку и заставить готовить элексиры до конца моих дней. Да, меня защищает грамота ктитора, но я уверен, что он может найти лазейку даже в этом. Государями так просто не становятся.

Я мог бы сейчас приготовить плохо. Намеренно пересолить, недожарить, испортить соус и показать, что слухи о моих талантах преувеличены.

Но какой в этом смысл? Оболенский уже всё видел, попробовал и обо всём доложил. Князь знает, на что я способен. Если я сейчас начну халтурить, он решит, что я держу его за дурака, а это хуже, чем просто быть хорошим поваром.

Значит, нужен другой путь.

Святозар говорил мне в дороге: стань настолько важным, чтобы тебя было выгоднее оставить на месте, чем тащить в столицу. Создай вокруг себя паутину интересов, и чем больше людей от тебя зависит, тем труднее тебя тронуть.

Я огляделся по сторонам. Кухня, печи, запасы. За окном кипит стройка, которая кормит сотню работяг. В районе работают окна выдачи, которые приносят серебро каждый день. Соколовы везут сыр и ждут прибыли. Бояре вложились в ярмарку и рассчитывают на свою долю. Церковь взяла под защиту.

Всё это рухнет, если меня увезут.

Вот что нужно показать князю. Не то, как вкусно я готовлю, потому что это он и так знает. Нужно показать, сколько денег я могу принести, сколько людей кормлю и какую машину построил. И что эта машина будет работать только со мной у руля.

Я взял нож и начал готовить.

Обойдёмся без изысков на этот раз. Князь — воин, не придворный щёголь. Ему нужна еда, от которой сила прибывает и раны заживают.

Я открыл ледник и вытащил кусок говяжьей вырезки. Мясо было правильного цвета — тёмно-красное, с тонкими прожилками жира, выдержанное ровно столько, сколько нужно. Я положил его на доску и дал полежать, чтобы согрелось до комнатной температуры. Холодное мясо на сковороду бросать нельзя — схватится коркой снаружи, а внутри останется сырым и жёстким.

Пока вырезка отдыхала, я занялся приправами. Крупная соль. Чёрный перец, растёртый в ступке до крупных осколков — так он даст больше аромата при жарке. Сушёный чеснок, розмарин и щепотка тимьяна.

Я перемешал всё это в миске и растёр между пальцами, чтобы травы раскрыли свой запах. По кухне поплыл пряный дух, и я услышал, как кто-то из детей громко сглотнул.

Теперь мясо. Я нарезал вырезку поперёк волокон на толстые куски в два пальца толщиной. Обвалял каждый в смеси соли и трав, вминая приправы в мякоть. Мясо было податливым и упругим под пальцами, и я знал, что оно прожарится идеально.

Сковорода уже раскалилась на углях до белого жара. Я бросил на неё кусок сливочного масла, и оно мгновенно зашкворчало, растекаясь прозрачной лужицей. Подождал ещё несколько секунд, пока жир не начал слегка дымиться.

И только тогда положил мясо.

Шипение было такое, будто в сковороду плеснули ведро воды. Куски говядины мгновенно схватились золотистой корочкой, и горячий, мясной запах с нотами чеснока и розмарина мгновенно ударил в нос. Рот мгновенно наполнился слюной.

Дар проснулся теплом в груди и покалыванием в кончиках пальцев. Энергия потекла через руки в сковороду, впитываясь в каждый кусок мяса. Я не делал ничего особенного, просто готовил, но дар работал сам, меняя структуру продукта на уровне, который я не мог видеть глазами.

Я перевернул куски. С другой стороны они зарумянились так же быстро и красиво. Сок начал выступать на поверхности мелкими прозрачными капельками. Это значило, что внутри мясо доходит до нужной кондиции, становясь розовым и нежным.

Пока говядина отдыхала, я нарезал каравай ржаного хлеба на толстые ломти. Хлеб был вчерашний, чуть подсохший, и это идеально для моих целей. Бросил ломти на другую сковороду, смазанную топлёным маслом, и подрумянил с обеих сторон до хруста. По кухне поплыл запах поджаренного теста, смешиваясь с мясным духом.

Теперь соусы. Хрен, такой что слёзы из глаз выбивал от одного запаха. Я сам чуть не прослезился, когда открыл крынку. И горчица к нему, домашняя, на меду с зёрнами, ядрёная до звона в ушах.

Я собрал блюдо. На деревянную доску выложил ломти подрумяненного хлеба, на них — куски дымящейся говядины. Рядом поставил плошки с хреном и горчицей. Никаких украшений и завитушек из зелени. Просто мясо, хлеб и острые соусы. Еда для воина.

Создано блюдо: «Воинский ломоть»

Категория: Восстанавливающее

Эффект: Ускоренная регенерация, прилив сил, снятие хронической усталости Длительность эффекта: 24 часа

Получено опыта: 450 единиц

Я подхватил доску и понёс в зал.

Всеволод сидел за столом напротив Святозара. Оболенский устроился с краю, Ярослав рядом с отцом. Гвардейцы стояли у стен и смотрели на меня с таким голодным интересом, что я едва не рассмеялся.

Я поставил доску перед гостями. на ней импровизированных бутербродов было на каждого.

— Угощайтесь, государь. Говядина на огне, ржаной хлеб, хрен и горчица.

Всеволод посмотрел на дымящееся мясо, потом перевёл взгляд на меня.

— Без золотых тарелок? Без гусей целиком?

— Я повар, государь, не шут. Гуси в перьях нужны тем, кто хочет пустить пыль в глаза, а я хочу, чтобы вы наелись.

Князь хмыкнул и взял кусок мяса руками. Положил на хлеб, зачерпнул горчицы.

Он укусил и его глаза расширились, а челюсть замерла. Хрустящая корочка хлеба подалась под зубами, горячий мясной сок брызнул на язык, горчица ударила в нос. Он жевал медленно, будто пытался понять, что происходит у него во рту.

Потом проглотил и откусил снова.

Святозар последовал его примеру, а Оболенский тоже потянулся к доске. Ярослав уже вовсю уплетал, макая хлеб в хрен и морщась от остроты.

Я отошёл к стойке и стал ждать.

Всеволод ел молча.

Он не говорил комплиментов и не причмокивал от удовольствия. Просто ел — сосредоточенно и жадно, как человек, который впервые за долгое время получил настоящую еду. Сок стекал по пальцам, князь слизывал его и тянулся за новым куском.

Святозар ел степеннее, но с таким же удовольствием. Оболенский пытался сохранять достоинство, однако руки его тянулись к доске снова и снова. Ярослав уже расправился со своей порцией и поглядывал на остатки с плохо скрытой надеждой.

За окном мужики Угрюмого разгружали наши телеги, и в зал из подсобки просачивался аммиачный запах сыра с плесенью. Дети возились у дальних столов, стараясь не шуметь.

Всеволод доел последний кусок и медленно вытер пальцы полотенцем, которое подал Тимка.

В трактире повисла тишина.

Князь вдруг замер, нахмурился и рука его легла на правый бок.

Всеволод надавил на бок. Потом ещё раз. На лице его проступило странное выражение — он будто прислушивался к чему-то внутри себя и не верил тому, что слышал.

Или не слышал.

Он медленно поднял взгляд на меня.

Я видел много взглядов в своей жизни. Благодарные, злые, завистливые, восхищённые. Но такого я ещё не видел.

Это был взгляд хищника, который выследил добычу после долгой охоты. Человека, который нашёл то, что искал, и теперь прикидывает, как это забрать себе.

Всеволод молчал. Я тоже молчал.

Святозар напрягся рядом, уловив перемену. Оболенский замер с куском хлеба в руке. Даже дети притихли у дальних столов, почуяв что-то недоброе.

А князь всё смотрел на меня, и в его глазах я читал свою судьбу яснее, чем в любом пророчестве.