Шёл по дороге человек...

Шёл по дороге человек с котомкой за спиной. Он шёл босиком по весенней грязи и талому снегу, а щёки его были красными от холодного ещё воздуха. В руках его была флейта, и он вдувал в неё песни, а подпевали ему ветер и хриплые грачи, сидевшие на голых ветках. День тот был пасмурным, небо застилали серые облака. Вот-вот мог пойти дождь.

Тот человек уже долгое время шёл по безлюдной местности, однако теперь на горизонте показалась довольно большая деревня. Дома там были сплошь белокаменные, украшенные мраморной облицовкой. Путник представил, какие, должно быть, в этих домах живут люди, а затем подумал на мгновение о своей старой холщовой рубашке, заплатках на штанах и запачканных ногах. Впрочем, вид совершенно не волновал его в тот момент, он был ужасно голоден, потому решил постучаться в дверь одного из домов, авось и перепадёт что-нибудь.

Дверь ему открыл полный мужчина средних лет в дорогом костюме. Сперва он окинул гостя подозрительным взглядом, но затем расплылся в улыбке:

- Заходи скорее, добрый человек!

Удивлённый такой прытью, однако по-прежнему голодный, путник вошёл внутрь. В доме царило пиршество. Широкий стол был уставлен различными изысканными блюдами, а за ним сидели и ели не менее изысканные господа. Они, как было сразу понятно, не первый раз посещали подобное застолье. Все что-то бурно и радостно обсуждали, один лишь юноша, с мрачным лицом сидевший в отдалении, не принимал участия в их беседе. Он отличался от прочих господ ещё и тем, что был куда тоще и куда менее видно одет. Господин, встретивший нашего человека, провёл его в зал и представил остальным пирующим. Те встретили их восторженными восклицаниями и освободили место на общей скамье. Путник сел и сразу же набросился на еду.

- Глядите – ка, как будто с голодного края! – послышался насмешливый голос одного господина с золотыми часами.

Лишь набив себе как следует рот мягким хлебом и ароматным мясом, а после прожевав это всё, гость заговорил:

- А что за праздник у вас?

Изысканные господа дружно залились смехом:

- Не, ну вы посмотрите на него! – сказал один, вытирая рукавом медовые усы, что выглядело, кстати говоря, совсем не подобающе его внешнему виду, - Заявляется сюда босой и измаранный, набрасывается на еду, спрашивает о празднике, а сам даже не представляется!

- Шунька я. – и снова хохот со всех сторон.

- Шунька, взгляните-ка! – хохотал громче всех грузный мужчина с пышной рыжей бородой, - а откуда ж ты к нам заявился такой красивый?

- Вы мне про праздник сначала расскажите!

Как и следовало ожидать, господа продолжили смеяться. Некоторые, особо впечатлённые чудаковатым гостем, даже схватились за животы и попадали со скамьи. Лишь тот тощий юноша, сидевший в отдалении, по-прежнему даже не улыбнулся. А гость всё ждал ответа на свой вопрос.

- Это даже не праздник, отец Шунька. - ответил наконец ещё один господин, еле отходя от веселья, - У нас поминки.

Брови Шуньки взметнулись наверх, а из рук выпал направлявшийся в рот кусок хлеба.

- Как так получается? Горе ведь, а вы будто шуты себя ведёте!

- Да такие вот мы грешники, отец! – сказал усатый.

- К тому же, какое тут горе! Тот человек ужасным подлецом был, ты б его видел! – добавил бородатый.

- Целое состояние после себя оставил, негодяй! – мужчина с золотыми часами потряс запястьем, демонстрируя механизм – Мы вот и решаем, как поделим. Не пропадать же добру!

Господа продолжили упиваться своим весельем, а вот Шунька призадумался. Он хотел уже было покинуть застолье, однако прежде решил рассмотреть попавшегося ему ранее на глаза тощего юношу, того самого, что не веселился с остальными. Чёрные волосы его спускались до плеч, обрамляя косыми паклями болезненно бледное лицо, нижняя часть которого была покрыта редкой щетиной. Взгляд юноши был обращён куда-то в незримую пустоту, однако почувствовав на себе внимание гостя, посмотрел на него с мгновенье, а затем поспешил развернуться.

Тогда Шунька поднялся из-за стола, поблагодарил господ за угощение, но так тихо, что никто не расслышал, и направился к выходу.

- Куда ж ты, отец? – всё же обратил на него внимание один господин. – Уже уходишь? А не сыграешь нам на прощание? Вон, у тебя ведь флейта из-за пазухи торчит.

- Ну, от чего бы и не сыграть. В благодарность за тёплый приём и сытный обед. – Шунька кивнул, достал из котомки флейту и заиграл свою самую печальную песню в память о незнакомом ему человеке, которого здесь поминали.

Шунька ожидал, что господа расчувствуются от его песни, призадумаются, а может и слезу проронят. Однако ж они ещё пуще прежнего развеселились, стали хлопать и мычать в такт песне, а некоторые даже начали пританцовывать. Лишь тот молчаливый юноша, по-прежнему не глядя ни на кого, подпёр голову рукой и погрузился в мысли куда ещё более глубокие, чем те, что преследовали его раньше. Но он был такой один. Любому музыканту от такого отношения к своим песням станет худо, даже такому нелюдимому, как мой Шунька, и потому он поспешил завершить песню и покинуть пиршество.

Изысканный дом и вся богатая деревня осталась позади. Путник шёл дальше, раздумывая об увиденном и услышанном. Особенно часто в его мыслях мелькал черноволосый юноша и различные предположения о нём.

Шёл по дороге человек с котомкой за спиной. Он шёл босиком по зелёной траве и обезвоженной земле, а кожа его успела загореть на летнем солнце. В его руках была флейта, и он вдувал в неё песни, а подпевали ему реки и певчие птицы, укрывающиеся от жары в кронах деревьев. День тот был совершенно безоблачным, и у каждого водоёма путник останавливался, чтобы охладить нагретую голову.

Тот человек уже долгое время шёл по безлюдной местности, однако теперь на горизонте показалась деревня, не совсем большая, но и не маленькая. Дома там были из хорошего дерева, не то, чтобы очень богатые, но построенные с душой. Путник представил, какие в этих домах живут люди, и застыдился своих запылённых ступней. Впрочем, он был голоден, а потому, как бы не стыдился, решился постучаться в дверь одного из домов.

Открыла ему молоденькая девушка, весёлая, румяная. Она робко улыбнулась гостю:

- Вы опоздали немного, но проходите, рады вас видеть. – и кивком головы пригласила его внутрь.

Улыбнувшись в ответ, он зашёл. В доме шло застолье. У дальней стены, на широкой скамье сидели целующиеся девушка и юноша, оба в белом. Люди вокруг них чокались и негромко, по-доброму, смеялись. Все они были одеты хорошо, но вовсе не вычурно. На столе были аппетитные блюда. Гостя люди поприветствовали такими же дружелюбными улыбками, как и у встретившей его девушки, и пригласили сесть рядом, ни о чём не спрашивая. Он со всеми поздоровался, улыбаясь искренне и простодушно, а затем принялся есть.

- Приятного аппетита, братец… -, заговорила одна девчонка, - А как звать тебя?

- Шунькой звать! – ответил гость, прожевав картофелину.

- Приятного, братец Шунька! – поддержали ещё пару человек.

Наевшись, Шунька стал любоваться на людей, особенно на молодую пару во главе стола, разглядывал их и так, и эдак. И тут среди празднующих заметил он бледного черноволосого юношу, что ни ел, ни пил, ни смеялся и не разговаривал, а только всё смотрел куда-то перед собой, да так пристально, что один глаз у него косил. Тем не менее, Шунькино внимание тот юноша заметил, повернулся к нему, и разглядывал долго и удивлённо. А Шунька в ответ на него смотрел. И затем вдруг решил широко улыбнуться, обнажая свои зубы. После этого юноша поспешил отвернуться, будто бы испугался. Однако последующие минуты Шунька время от времени ловил на себе брошенные им искоса взгляды.

А последующие минуты Шунька вслушивался в окружающие его разговоры. В основном они, конечно, были о женихе и невесте. Но помимо пожеланий им счастья и всех самых возможных благ, и прочих радостных рассуждений, были слышны и непонятные, странные речи:

- Слушай, неужто они у невесткиных родителей дома жить будут? – шептала одна пожилая женщина другой.

- Да ты что! – тихо возмущалась та – Хотя знаешь, по жениху сразу видно, что он куда бедней.

- Конечно же его специально за неё выдали, чтоб деньжат приумножить. А знаешь, я ещё слышала о том, что женишок этот по ночам таскает втихаря из тестевого кармана и всё пропивает да в карты проигрывает!

- Да что ты такое говоришь! А я слышала, что невестка к другому сбегает, а другой этот – шаман, и она ему обещает жениха своего убить, чтобы тело на обряды пустить!

- А если она потом и сбежит с этим шаманом? Ведь непременно сбежит после такого дела!

- О боже!

- О чём это вы говорите, бабушки? – вмешался в разговор Шунька.

- Ой, знаешь ли, братец, всякое на свете случается! – ответили женщины хором, а после вновь пустились в обсуждение этого «всякого», что может случиться на свете.

Шунька же взглянул на молодожёнов. Они ворковали, кладя друг другу в рот сласти, да такими чистыми, такими невинными они казались по сравнению с тем, что про них говорили, что от разочарования по щеке Шуньки скатилась слеза.

- Дайте я сыграю за вашу любовь! – крикнул он, встав из-за стола и вытащив флейту из-за пазухи.

Все посмотрели на него сперва с удивлением, но затем снова заулыбались и закивали, одобрив задумку. И тогда Шунька заиграл самую сладостную, самую нежную и трогательную свою песню. Как ему в тот момент хотелось, чтобы все пары, находящиеся здесь, стали ластиться друг к другу, чтобы дом наполнился светом их любви, чтобы они подпевали ему и сделали эти песню ещё слаще! Но все продолжали сидеть, как сидели, улыбались и только тихо посмеивались на самых высоких нотах. А черноволосый юноша смотрел с интересом за его игрой, только иногда, чем-то смущённый, отводил свой взгляд. Тогда Шунька поспешил закончить песню. Ему от чего-то стало ещё грустнее и он, поглядев ещё немного на того юношу, заспешил к выходу. Вслед ему начали выкрикивать прощания, кто-то даже передал бусы из баранок, а некто другой повесил их Шуньке на шею. Он произнёс тихую благодарность, после чего покинул дом.

Свадьба, деревянный дом и деревня остались позади. Алый закат развеял грусть, и Шунька больше не думал ни о молодожёнах, ни о старушках-сплетницах, ни о других гостях. Мысли его оставшийся вечер занимал лишь молчаливый юноша, однако и его образ скоро развеялся и остался позади, смешавшись с горячей дорожной пылью.

Шёл по дороге человек с котомкой за спиной. Он шёл босиком по опавшим листьям, местами уже смешавшимися с грязью, и иногда он ёжился от пронизывающего осеннего ветра. В руках его была флейта, и он вдувал в неё песни, а подпевали ему листопад и улетающие на зиму птахи. В тот день мир был окутан плотным туманом, таким, что путник не часто мог разглядеть даже собственные ноги.

Тот человек уже долгое время шёл по безлюдной местности, однако в один момент он внезапно наткнулся на хижину. Эта хижина была старой и ветхой, казалось, что она рухнет при первой же буре. Из-за тумана невозможно было понять, стоит ли эта хижина единственной на пустыре или же посреди очередной деревни. Путник представил, какие в этой хижине живут люди, и даже не смотря на пожирающий его изнутри голод не решился постучать в дверь. Развернувшись, он собрался уходить и искать другое пристанище, но за его спиной раздался скрип и хриплый женский голос:

- Что ж ты, сынок, заходи. Вижу, что ты много прошёл, так передохни хоть немного.

Оглянувшись, он увидел сухонькую старушку, такую же ветхую, как и её хижина. Сердце его сжалось.

- Не стоит, матушка! У вас тут и так бедно, а я последнее отнимать стану?!

- Я себе не прощу, если голодному и уставшему человеку не помогу, чем смогу. Так что проходи скорей.

Что было ему делать – не отказывать ведь доброй старушке. И он вошёл в хижину.

- Как тебя зовут то, сынок? – спросила старушка.

- Шунька… - еле пролепетал тот, изумлённо глядя на убранство этого жилища.

В той крохотной хижине собралось около десятка человек, и все они сидели на полу, окружив единственный новый предмет здесь – люльку, которую покачивала девушка, на самом деле молодая, но с виду такая же сухая и ветхая, как старушка. Увидев гостя, люди сразу немного повеселели, стали улыбаться и приветственно махать руками, и от их жестов Шуньке стало ещё поганее на душе.

- Рушка! – тихо позвала кого-то старушка. – Проводи гостя в баню, затем в амбар, а после спать уложи. Помни, что я тебе говорила.

- Да, матушка. – был ей такой же тихий ответ.

Тут с пола поднялся хрупкий юноша, чьи чёрные пакли Шунька сразу узнал. И юноша, видимо, тоже его узнал – узкие серые глазки его распахнулись, пропала с щёк болезненная бледность. Оба мысленно были очень рады, однако и не знали, что сказать друг другу, ведь прежде лишь обменивались взглядами, и то совсем немного.

Рушка, как приказала ему мать, повёл Шуньку в баню. Баня эта находить позади их хижины. Чтобы не потерять гостя в тумане, Рушка крепко сжал его руку, ведя за собой. Шунька чувствовал, как в ладонь ему отдаётся что-то живое, что-то стучит и шевелится. Как же давно он не ощущал этого нечто. И теперь сердце его забылось быстро, как никогда, будто ему вернули давно потерянное сокровище, которое может снова пропасть в любой момент.

В бане оказалось жарко и влажно, как и положено, хоть там никто и не парился. Первые несколько минут Шуньку знобило от разницы холода на улице и тепла здесь. Чтобы не думать о тряске в теле, Шунька стал о чём-то рассказывать Рушке, о чём сам сразу же забывал. А тот слушал его очень внимательно, кивал и кратко отвечал, а иногда даже в уголках губ его на долю мгновения мелькала улыбка, что не могло Шуньку не радовать, и видя это, он заводился ещё больше, и всё говорил, говорил, говорил…

Какое-то время спустя Рушка повёл чистого и свежевыпаренного Шуньку в амбар – всё так же повёл, за руку через туман. В амбаре толком ничего не оказалось, мышей там было больше, чем еды. Однако Рушка всё же смог в каких-то неведомых уголках найти для гостя горшочек с щами, подсохшую медовую булку и даже кувшинчик кваса. Пока Шунька ел, не переставал искренне хвалить блюда, говорил, что в жизни так сытно не ел, желал всего самого лучшего приготовившей это женщине, а Рушка всё просил его ничего не говорить за едой.

По окончанию трапезы Шунька ещё долго сидел на полу амбара и рассказывал Рушке о своих хождениях. Тот, как и в бане, кивал и мимолётно улыбался. Всё это время с его глаз не сходил какой-то странный блеск, который Шунька ещё ни у кого не замечал. Спустя Бог знает сколько времени Рушка вдруг поник, хотя рассказывал Шунька о чём-то весёлом, и осторожно приблизился к нему.

- Мишунька… - позвал он робко. – Вы вот всё говорите, говорите о своих приключениях, но никак не хотите упомянуть о вашей флейте, о ваших песнях… Сыграйте моей семье, Вас умоляю.

И пал перед ним на колени, лбом в пол. Шунька испугался и отшатнулся назад. Ему непонятно было, чего хочет от него этот странный, больной человек.

- Я не играю больше для людей! Они не способны ничего правильно понять! – горячо воскликнул он, после чего Рушка поднял голову. В глазах его больше не было странного блеска, а была лишь пустота, которую Шунька видел там при первых их встречах.

- А если не для людей? Если Вы при всех сыграете, но на самом деле лишь для меня? Я могу всё понять?

Шунька внутренне затрепетал. Ведь Рушка в самом деле всегда понимал всё правильно, не совсем так, как сам Шунька, но даже лучше. И тогда он согласился, однако условившись:

- Только ты мне расскажи сначала об этой семье, да и о себе самом. За рассказ и сыграю.

И блеск вернулся в серые очи Рушки – он часто заморгал, скрывая его длинными ресницами. По щекам его скатилось несколько капель счастья. Он затараторил, трясясь, как в лихорадке:

- Все те, кого Вы видели в хижине – моя родня. Сестра моя недавно родила от достаточно богатого мужчины, сбежавшего за море со всем состоянием. По этому поводу все и собрались, однако от дитя нам больше горя, чем радости, ведь и самим есть нечего… Я б мог узнать, куда именно тот мужчина сбежал, я в науках разбираюсь, да только будет ли от этого прок? Мы бедны, очень бедны, а потому и меня хотели женить на даме побогаче, водили на разные семейные приёмы, но я только в науках разбираюсь, ни к одной семье так и не смог найти подход. Что бы Вам ещё сказать, мой благодеятель… Я никак семье своей наукой не помогу, а потому Вас и прошу сыграть, сыграть для меня, ведь может это всем нам поможет, хоть какое счастье нам улыбнётся от вашей чудесной песни… Ваши песни ни одной науке описать не под силу, Вы…

Тут на голову Рушке опустилась рука, и от неожиданности он прервал свою речь. Шунька погладил его немного по волосам, сказал, что понял его, и больше ничего говорить не нужно, затем поднялся и попросил Рушку проводить его обратно в хижину.

- Что ж ты гостя спать не уложил, Рушка? - с грустью спросила старушка-мать, когда вдвоём они вновь показались на пороге.

- Матушка… - начал отвечать он, но Шунька перебил.

- Я хочу сыграть. – и он заиграл.

Песня эта была самой счастливой из всех, что он знал. Она была громкой, весёлой и звонкой, как голос новорождённого дитя. Каждому бы захотелось смеяться, услышав эту песню. Однако все присутствующие горько заплакали. Кроме Рушки, который всё смотрел и смотрел своими глазами, полными странного блеска, больше не отводя их от пальцев Шуньки, бегающих по отверстиям на флейте. Наконец песня закончилась, Шунька честно доиграл её до конца и, не дожидаясь реплик, поклонился и покинул хижину. А следом за ним вышел и Рушка, который тут же упал перед ним на колени и принялся целовать его ладони и флейту. Шунька тот же отдёрнулся. Вновь испугал его этот странный человек.

- Спасибо… Спасибо Вам… - шептал Рушка, не в силах подняться.

Шунька сравнил вдруг два образа этого человека, того, кого он видел на поминках и на свадьбе, и того, что сидел пред ним теперь. Ему стало ужасно, до боли жаль этого юношу, на самом деле такого проницательного и любознательного, но оказавшегося в таком бедственном положении совсем не по собственной вине.

- Они погубили тебя. Они погубили целый мир.

Шунька опустился рядом с Рушкой и обнял его. Тогда он вновь почувствовал жизнь, но теперь не так, как когда они шли за руку в баню, а во много раз сильнее. Этот юноша был по-настоящему живым.

- Вы ведь уйдёте сейчас, да? – Рушка дрожал. Он так крепко вцепился пальцами в рубашку Шуньки, что чуть было не порвал её. – Вы ведь нас вот-вот оставите, верно? Вы всегда уходите…

- И ты можешь пойти со мной.

Бедный Рушка резко поднял голову, не веря своим ушам. Шунька простодушно улыбался. Рушка тоже, наконец, улыбнулся, широко и искренне, а из глаз его потекли крупные слёзы.

После, когда он успокоился, то поднялся на ноги и, протягивая Шуньке руку, произнёс:

- Мишунька, я Вас ни за что теперь не оставлю. Я ведь Вам что угодно отдам, всего себя, если надо будет, и достану для Вас что угодно, только попросите…

- Я тебе тоже, Петрушка, отдам теперь что угодно. – ответил Шунька и протянул ему свою флейту.

Шёл по дороге человек с котомкой за спиной. Он шёл босиком по выпавшему совсем недавно первому снегу. В руке его была флейта, и он вдувал в неё песни, а подпевала ему медленно приближающаяся издалека вьюга. А рядом шёл другой человек, крепко сжимая вторую его руку. Оба они улыбались. И, какой бы не была погода, кого бы им не пришлось встретить, каким бы свет не обернулся, в сердцах их теперь всегда будет царить покой.