Шелк

Проверить ту заброшенную больницу они собирались уже давно — с тех самых пор, как два года назад наткнулись на пожелтевшую газетную вырезку в городском архиве. В статье с размытой фотографией говорилось о «внезапном и срочном закрытии санаторно-лечебного комплекса ввиду неопределённых обстоятельств». Без каких на то причин, эта недосказанность, как заноза, засела в сознании Джонатана Райта, превратив обычную городскую легенду в навязчивую идею. Генри же тогда лишь покрутил у виска, но идею подхватил — ради призрачного шанса найти артефакты прошлой эпохи или хотя бы сделать пару атмосферных снимков для своего блога о забытых местах.

Но руки никак не доходили: то учёба, то проекты, то бесконечные бытовые дела. Мысль о поездке в тот глухой лес, за три десятка километров от города, откладывалась снова и снова, обрастая по пути новыми слухами — о странных огнях в окнах, о доносившихся будто бы криках, о том, что все дорожные указатели к комплексу со временем куда-то бесследно исчезли.

Теперь же, когда последние переводные экзамены были сданы, а все академические долги — закрыты, в их расписании образовалась зияющая пустота, которую нужно было чем-то заполнить. И эта пустота идеально совпала по форме с навязчивым желанием Джона — наконец раскрыть тайну. Свободного времени стало куда больше, а вместе с ним вернулась и та детская, почти инстинктивная тяга к приключениям, которую взросление и рутина старательно хоронили под слоями ответственности.

Джонатан Райт, высокий темноволосый парень с упрямым подбородком и привычкой всё планировать, шёл впереди по едва заметной лесной тропе. Луч его мощного тактического фонаря выхватывал из темноты корявые стволы сосен, сломанные ветки и промоины на глинистой почве. Он двигался целеустремлённо, как человек, следующий по маршруту, который он мысленно прочертил по карте десятки раз.

Генри, от природы более боязливый и склонный к сомнениям, плёлся позади на расстоянии нескольких шагов. Его собственный фонарик метался по сторонам нервными, короткими рывками, выхватывая то внезапно возникший пень, похожий на притаившуюся фигуру, то мерцающие вдалеке глаза какого-то ночного зверька. Он постоянно оглядывался через плечо, и каждый шорох в чаще, каждый треск сучка под его же собственной ногой заставлял его вздрагивать, будто в ожидании не просто опасности, а целенаправленного, тихого преследования.

— Мы нарушили комендантский час, Джон, — не унимался он, едва переводя дух после того, как чуть не споткнулся о скрытый корень. Его голос звучал сдавленно в густом, почти осязаемом лесном мраке. — Могли подождать, пока его отменят, а не рисковать штрафом, а то и чем похуже. Я слышал, патрули теперь с собаками...

— Отменят? — парень иронично хмыкнул, и звук этот, короткий и сухой, затерялся в сырой тишине леса. — Интересно, когда именно. Объясни они хоть какую-то внятную причину, почему мы должны сидеть дома, было бы куда проще. Но знаешь, — он резко остановился и медленно развернулся к Генри, так что луч его фонаря на мгновение ослепил приятеля, выхватив из тьмы широко раскрытые, полные беспокойства глаза. —Недосказанность меня всегда пугала куда больше, чем прямая угроза. Прямую угрозу можно понять, оценить, от неё можно защититься. А вот тишина и намёки... В них всегда может оказаться всё что угодно.

Отойдя на несколько шагов влево, к почерневшей от времени и влаги кирпичной стене главного корпуса, он присмотрелся к плану здания, едва видному на потрёпанной, покрытой слоем пыли и паутины схеме пожарной эвакуации. Стекло защитного короба было разбито, а сама схема, когда-то ламинированная, теперь сморщилась и пожелтела, покрылась причудливыми разводами плесени, похожими на карту неведомых земель. Контуры коридоров и комнат расплылись, некоторые надписи стали почти нечитаемыми.

Джон смахнул с бумаги паутину, и в воздухе взметнулось облачко пыли, закружившееся в луче фонаря. Он прижал схему ладонью, пытаясь разгладить её, и провёл указательным пальцем по линиям коридоров, словно пытаясь прочувствовать маршрут. Его палец остановился на квадратике, обозначавшем их текущее местоположение — «центральный вход» — и медленно пополз дальше, к ответвлению, ведущему в восточное крыло.

— Смотри, — тихо произнёс он, больше для себя. — Тут должен быть служебный ход. И… что это? Отдельное строение, примыкающее к прачечной. Будка охраны, что ли?

Сделав несколько снимков на телефон, аккуратно запечатлев схему со всех ракурсов (батарея уже была на половине, и это его самую малость беспокоило), Джон медленно пошел вдоль шершавой кирпичной стены, водя лучом света по швам кладки, по заросшим плющом оконным проёмам с пустыми глазницами рам. Запах стоял специфический: затхлости, сырого камня и чего-то ещё, сладковато-гнилостного, едва уловимого.

Внезапно луч фонаря выхватил из тьмы массивную деревянную дверь, обитую когда-то черным железом, но теперь покрытую ржавыми подтёками. Петли были толстыми, коваными. Дверь, судя по всему, была главным служебным входом. И она была не просто закрыта. На ней висел здоровенный, покрытый рыжей коррозией висячий замок, а под ним — тяжёлый шкворень, вставленный в скобы наглухо, будто намертво приковавший створки к косяку. Эта дверь была заперта основательно, с очевидным намерением не пускать вовнутрь или, может, не выпускать?

— Ну вот, это знак судьбы, — выпалил Генри, увидев это укрепление. — Самый что ни на есть очевидный знак, что не нужно испытывать удачу, что лучше развернуться и идти домой, пока не стало поздно. Посмотри на этот замок! Он тут лет двадцать, не меньше!

— Заткнись, Освальд! — не выдержал тот, и его голос, обычно ровный и насмешливый, прозвучал резко, отчего Генри вздрогнул не меньше, чем от шорохов в кустах. Джон повернулся к нему, и в бледном отблеске фонаря, падавшем снизу, его лицо выглядело искажённым — скулы были напряжены, глаза сузились до щелочек, в которых мерцало не просто раздражение, а что-то более острое, похожее на подавленную ярость или страх, не желающий признавать себя. — Вообще-то это с самого начала было твоей идеей! Ты же трещал без остановки: «Архитектура модернизма, Джон!», «Атмосфера застывшего времени!», «Легенды, которые нужно задокументировать!». Не тебе теперь трусливо трястись и возникать на ровном месте!

Он сделал резкий шаг к Генри, и тот инстинктивно отпрянул, споткнувшись о корень. Джон же не стал наступать дальше. Вместо этого он с силой ткнул пальцем в хрустящую бумагу схемы, которую всё ещё сжимал в другой руке.

— Вот, смотри сам! — он глянул на схему, а затем резким, почти театральным жестом указал лучом своего фонаря в сторону, за пределы главного здания, в непроглядную темень, где когда-то должен был быть въезд со шлагбаумом. Луч света, слабеющий на расстоянии, выхватил из мрака лишь смутные очертания заросшей колеи и полусгнивший столб, увенчанный клубком колючей проволоки. — Видишь этот квадратик? Отдельно стоящее строение, в двадцати метрах отсюда. Будка охранника! Или пост, или караулка — называй как хочешь. Если кто и мог уйти отсюда в последний момент, имея на руках ключи от всего, так это они. Значит, там может валяться та самая заветная связка, которую мы ищем. Или… — Джон намеренно сделал паузу, позволив словам повиснуть в сыром, холодном воздухе, — …или могут быть следы того, кто хотел уйти, но попросту не успел. Кто запер дверь на этот чёртов шкворень и замок снаружи, а потом… исчез. Или был вынужден остаться внутри.

— Ты же не намекаешь, что мы можем наткнуться на… — тот не договорил. Его взгляд метнулся от лица Джона к тёмному провалу главного входа и обратно. Он мысленно дорисовал окончание: на тело. На скелет в форме. На что-то худшее.

Но Джонатан уже не слушал. Он вдруг встал посреди длинной каменной дорожки, потрескавшейся и проросшей сорняками, и с каким-то странным, почти ритуальным жестом развёл руки в стороны, будто бы пытаясь охватить и объять невидимые масштабы этого места. Его тень, уродливо вытянутая светом фонаря, упавшего на землю, легла на стену здания, превратившись в гигантского, безликого стража.

— Оглянись вокруг, — произнёс он, и его голос внезапно стал тише, но от этого только весомее. Он медленно поднял глаза в небо, где месяц, жалкий серпик света, беспомощно прятался за рваными, быстро несущимися облаками, будто и ему было не по себе здесь. — Это огромный, мать его, самодостаточный комплекс посреди глухого леса! Здесь были свои котельные, прачечные, своя кухня, свои генераторы. Город в миниатюре, отрезанный от мира. Тут мы если и захотим позвонить домой, то попросту не поймаем ни единой палочки сигнала, ибо его тут уже километров тридцать как нет! Ты думаешь, такое место, куда вбухали столько денег и сил, просто так взяли и бросили на произвол судьбы на бог знает сколько лет? И без единой попытки продать?

На мгновение парень застыл в этой позе, раскинув руки, и прислушался. Не к Генри, не к собственному дыханию, а к ночи. К шелесту мокрой от недавнего дождя листвы, к скрипу веток, к далёкому, одинокому уханью совы. Звукам, которые вдруг показались ему не просто фоновыми, а внимательными, оценивающими.

— Пока мы здесь, — медленно, отчеканивая каждое слово, продолжил Райт, опустив руки и глядя прямо на приятеля, — стоит ожидать абсолютно всё.

Передвигаться было трудно даже с фонариками. Местами корни вековых деревьев поднимали асфальт, так, что невозможно не споткнуться. Там, где дорога становилось ровной, был риск ступить в глубокую яму и полететь носом вниз, разбив попутно всю технику. Избежать неровностей, кончено, получится, если смотреть под ноги, но тогда велик шанс напороться на ветки низких елей, высаженных вдоль дороги. Когда в бледном свете показалась сторожка, оба уже трижды успели проклянут всех и вся.

— Погоди, ты же не... — начал Освальд, но было уже поздно.

Джон не стал ждать. Он отбросил всякую осторожность. Взяв монтировку обратным хватом, чтобы использовать её утяжелённый конец как дубинку, он сделал короткий, резкий замах от плеча. Удар пришёлся не по замку и не по раме, а прямо в центр мутного, покрытого грязью и конденсатом оконного стекла бокового окошка сторожки. Звук был не оглушительным, а скорее глухим, хлюпающим — словно разрывали плотную ткань. Стекло, оказавшееся старым и хрупким, не просто треснуло, а рассыпалось — не с мелодичным звоном, а с сухим, коротким хрустом, рассыпавшись на тысячу мелких, тусклых осколков, которые, словно слёзы этого места, брызнули внутрь помещения и упали на грязный пол с приглушённым шелестом.

— Джон! — ахнул Генри, отшатнувшись, будто осколки могли долететь и до него. Его протест утонул в наступившей после удара звенящей — но не в прямом, а в метафорическом смысле — тишине. Теперь в ночи зияла чёрная дыра, из которой пахнуло запахом, в десять раз более сильным, чем снаружи: пыль, мышиный помёт, сырая древесина и что-то ещё, сладковато-приторное, как от забытых в шкафу лекарств.

Парень даже не вздрогнул. Он методично, будто выполняя запланированный этап работы, сунул руку в перчатке в образовавшийся проём, нащупал шпингалет — он поддался со скрипом — и распахнул створку. Теперь доступ был открыт. Он избежал долгого и шумного сражения с ржавым дверным замком, но цена этой скорости висела в воздухе ощутимым грузом разрушения.

— Идиотский варварский метод, — пробормотал Освальд, всё ещё не двигаясь с места. Его глаза были прикованы к зияющему пролому, который больше не казался простой дырой в окне.

Джон его проигнорировал. Он уже действовал дальше: пристроив фонарь на подоконник, чтобы луч освещал внутренность сторожки, он просунул внутрь длинную, похожую на сучковатую трость палку, которую подобрал у дороги. Аккуратно, с видом археолога, извлекающего артефакт, он зацепил её развилкой за большой ржавый гвоздь, торчащий из балки над дверью.

Сняв связку ключей, Райт вытащил руку, долго не думая, сунул связку в карман куртки и так же без лишних слов вернул монтировку Генри. Тот машинально взял её, но его пальцы не сжали рукоять, а лишь обхватили её, и инструмент повис в его руке, как бесполезный груз. Ещё с минуту тот стоял как выкопанный, не понимая, к чему было использовать варварские методы, когда как Джонатан хрипло выдавил:

— Ты только посмотри — дверь-то не снаружи была заперта.