Шелковый Локон для Орков

Туфли невыносимо жали.

Я стояла на крыльце входа в загс и пыталась дышать.

«Дворец Бракосочетаний №3», звучало как насмешка.

Белое платье, которое еще час назад казалось облаком, теперь обвисло свинцовым саваном. Фата колола лицо, каждая сеточка – крошечное жало.

– Он просто опаздывает, – шептала я себе, глядя на часы с крошечными бриллиантиками на запястье. Подарок его мамы. «Для счастливых часов вашей совместной жизни». Стрелки ползли, как опьяневшие мухи. Полчаса. Сорок минут. Вокруг, в прохладной тени деревьев, тревожились его, мои – наши – гости. Тети с влажными от сантиментов глазами, дяди, незаметно прикладывающие к шампанскому, подружки в одинаковых розовых платьицах – мои «фрейлины», как я их в шутку называла. Шутка. Какая ирония.

А он опаздывал. Как всегда.

– Кайгородова и Кислицын? – вышла на крыльцо служащая загса.

Я рванула вперед.

– Я Кайгородова, Кислицын опаздывает.

– Ну мы уже второй раз переносим вашу регистрацию. – В глазах служащей одновременно и печаль, и снисхождение.

Все гости напряглись, я чувствовала их растерянные взгляды. Шёпот, сначала робкий, потом настойчивее, как рой ос. Где Марк? Что случилось? Она стоит одна…

Мой отец, краснорожий и уже слегка на взводе от шампанского, вышел минут десять назад из-за угла загса, пробормотал что-то про «проклятые пробки» и «этого безответственного мальчишку», и вновь скрылся за углом, наверное, курить. Мама металась между мной и дверью загса, лицо ее было похоже на мокрую тряпку, которую слишком долго выкручивали. «Он приедет, солнышко, обязательно приедет. Наверное, что-то с машиной…» Голос ее дрожал, выдавая ложь с потрохами.

А потом появилась она.

Не из машины, не из такси. Она выплыла из липкой августовской дымки, как кошмар, материализующийся наяву. Агата Петровна. Моя соседка по лестничной клетке. Женщина, чей возраст был тайной за семью печатями, пахнущая всегда камфорой, кошачьей мочой и каким-то дешевым, удушающим цветочным одеколоном. Она редко выходила из своей квартиры-берлоги, а когда выходила, то казалось, что тени в подъезде сгущались и шептались у нее за спиной. Сегодня на ней было выцветшее синее платье и стоптанные тапочки. Волосы, взъерошенные ветром, торчали, как гнездо испуганных птиц.

Она торопливо шла ко мне, рот поджат в тонкую, знающую ниточку.

– Людочка, – просипела она. – Людочка, милая. Стоишь тут… как куколка фарфоровая.

Я не ответила. Во рту пересохло.

– Ждешь своего Маркушу? – Агата Петровна подошла вплотную. Ее дыхание пахло старым сыром и чем-то лекарственным. – Зря, милая. Зря ждешь.

Мир накренился. Звук – гул голосов из загса, шум машин на улице, пение каких-то птиц на деревьях – всё слилось в один пронзительный, невыносимый визг. Я почувствовала, как белизна платья начинала меня душить.

– Что… что вы говорите? – выдавила я.

Агата Петровна грустно улыбнулась. У нее не хватало одного клыка. Черная дырочка зияла, как вход в крошечную могилу.

– Говорю – не придет он. Видела его сегодня утром. Бежал. Сумку в руке. Лицо… белое, как твоя фата. Бежал не от счастья. – Она ткнула костлявым пальцем мне в грудь. Пальцем, который казался неестественно холодным даже сквозь ткань корсета. – Убежал, милая. Как крыса с тонущего корабля. А корабль-то – ты.

Я отшатнулась. Мир потерял краски, стал черно-белым. Голоса гостей превратились в отдаленный, бессмысленный гул. Лица мамы, выбежавшей из дверей, и отца, вернувшегося с сигаретой, расплылись в мареве.

«Убежал». Сумка. Белое лицо. Бежал не от счастья.

Не помню, как вырвалась. Как оттолкнула мамины руки, пытавшиеся меня обнять. Как пробежала сквозь толпу гостей.

Я бежала. Туфли невыносимо жали, но боль была ничем по сравнению с тем, что рвало сердце. Белое облако платья превратилось в парус, ловящий ветер моего бегства. Фата слетела, запутавшись в ветках куста у выхода.

Куда? Прочь. Прочь от этого «Дворца», от жалостливых взглядов.

Ноги сами понесли меня вниз, к набережной. К широкой, серой, вечно текущей реке. Она всегда меня завораживала своей мощью, своим безразличием. Сейчас она казалась единственным существом, которое не станет меня жалеть, не станет задавать глупых вопросов.

Я вбежала на пешеходную дорожку моста, прислонилась к холодным, липким от городской грязи перилам. Далеко внизу темнела вода, несущая обрывки какого-то тряпья, пустые бутылки, пакеты. Река-кормилица, река-свалка, река-уныние. Совсем как жизнь.

Я сжала в руках то, что еще связывало меня с этим утром, с этой пародией на счастье. Свадебный букет. Белые розы, лилии, гипсофила. Теперь он был лишь горстью пахнущей флористикой дряни. Облик обмана.

Яркий гнев пронзило отчаяние. Я занесла руку с букетом, но не для того, чтобы бросить его подружкам невесты, как в глупых романтических комедиях, я хотела его уничтожить. Стереть с лица земли этот последний символ моего идиотизма. Пусть река примет его. Пусть разорвет на клочья, утянет в темную тину, к ржавым банкам и битым бутылкам.

Я швырнула букет изо всех сил. Вложила в бросок всю свою боль, весь стыд, всю ненависть к Марку, к Агате Петровне, к себе самой, к этому проклятому дню.

Букет полетел тяжело, по крутой дуге, вниз, к серой воде.

И тут подул ветер. Не просто порыв, а настоящий шквал. Он вырвался из ниоткуда, свистя и воя в стальных фермах моста. Он подхватил букет в самом начале его падения. Не дал ему упасть. Рванул его вверх, словно невидимая рука, и понес вдоль моста, параллельно потоку машин. Белые лепестки роз и лилий сорвало мгновенно, они закружились в воздухе снежной метелью августа. Остался лишь остов – проволока, лента, зелень, жалкие обрывки цветов.

Я застыла. Моя месть, мое отречение – украдено стихией. Букет, как подбитая птица, нырнул вниз, но не к воде, а к проезжей части. Именно в тот момент, когда на мосту, появилась черная машина «ЗИЛ» с тонированными окнами, с белыми шинами. Она двигалась медленно, почти бесшумно, как призрак.

И ветер, этот озорной, злобный демон, швырнул остатки моего букета прямо в открытое заднее окно этой черной махины.

Бамф.

Тусклый, приглушенный звук. Букет исчез в черной пасти окна.

Машина… нет. Это была уже не машина.

Я протерла глаза. Липкий пот смешался с тушью, щипал. Я посмотрела снова.

Черный корпус вытянулся, приобрел изогнутые, старомодные линии. Колеса теперь стали деревянными, с массивными спицами, обтянутыми не белой резиной, а темной, потрескавшейся кожей. По бокам, там, где должны быть фары, горели два тусклых, желтоватых масляных огонька. Или… сальных? Там, где должен быть капот, теперь была четверка лошадей. Карета двигалась под перестук копыт, тихо скрипя деревянными осями.

Темная, мрачная Королевская карета, без гербов, без позолоты. Карета для очень особых, очень тихих королевских особ.

Она замедлила ход почти до полной остановки на мосту, где я стояла, вцепившись в перила, чувствуя, как сталь леденит мои ладони. Заднее окно, в которое влетел мой букет, было все еще открыто. Бездонная черная дыра…

И в этой черноте что-то шевельнулось.

Сначала я подумала, что это просто тень, игра света. Но нет. Пара бледных рук – неестественно длинных, тонких, почти скелетированных – медленно подняла к окну то, что осталось от моего свадебного букета. Зелень, обрывки ленты, торчащая проволока. Руки были женскими. Старыми. Кожа на них казалась пергаментной, полупрозрачной, пронизанной синеватыми жилками. Длинные, острые ногти были темного, почти черного цвета.

Букет задержался в окне на мгновение. Эти бледные пальцы с черными когтями бережно, почти нежно, перебрали уцелевшие стебли, коснулись обвисшей ленты цвета слоновой кости с вышитой серебристой монограммой «М+Л». Потом руки исчезли в глубине кареты, унося мой позорный трофей с собой.

Карета плавно тронулась, поплыла дальше, растворяясь в потоках обычных машин, но не сливаясь с ними. Черное пятно скорби в сером потоке будней. И в моем помутневшем сознании пронеслась фраза, оброненная когда-то Агатой Петровной в подъезде, когда она смотрела на меня: «Судьба, Людочка, всех оберегает. И у нее есть своя Королева. Она собирает то, что поток жизни не доносит до счастья…»

Я смотрела, как черная карета скрывается за поворотом, унося в своей мрачной глубине остатки моего свадебного букета.

Туфли все еще жали. Но теперь эта боль казалась далекой, чужой. Как боль куклы, которую бросили в пыльный угол. В горле стоял ком, но слез не было. Было только ледяное, пронизывающее до костей понимание.

Марк не просто сбежал. Он испугался моего ярого желания выйти за него замуж. Я очень хотела, а он позволял хотеть. Я стремилась к нему, а он бежал от меня. И я знала почему. Я была некрасивой, невостребованной, не интересной. Я была серой мышью. И я была благодарна Марку, за то, что он обратил на меня внимание и хотя бы попытался подарить мне семью. Но до конца не дошел. Струсил, сбежал.

Ведь знала же, что так будет и все равно поперлась за счастьем.

Как говорится, насильно мил не будешь.

И вот я брошенка.

И кто-то в машине принял мой дар. И пусть это будет Королева Брошенок.

Надо же! Придумала! Королева Брошенок.

Глупость, конечно. Но пусть она будет, пусть существует, чтобы помогать таким горемыкам как я. Это было моим сокровенным желанием.

Ветер с реки снова потянул холодом. Я повернулась и пошла обратно к загсу, родителям, гостям, руинам моей жизни. Но теперь я знала: свадьба не состоялась. Туфли жали. Но я шла. Прямо. Не оглядываясь. Зная, что она – Королева – теперь знает мое имя. А я знаю Ее.