Шёлковый путь: Хроники улья

Примечание:

Наруто Удзумаки - девочка (Наруми Удзумаки).

Сакура Харуно - мальчик (Сакуро Харуно).

Солнце давно пересекло крышу старого склада, но площадка у бокового входа в административный корпус всё ещё пряталась в полосатой тени — одна половина выцветшая, как давний плакат, другая будто вымыта рассветом. Здесь пахло горячей древесиной, чёрной землёй и тем особым, неуловимым запахом рассерженного утра — когда город уже шумит, а ты всё ещё стоишь в боковом коридоре событий.

Пыль здесь лежала не просто слоем — она словно застыла, срослась с бетоном, и даже ветер обходил стороной этот забытый угол. Казалось, если сдуть её — останется другой, совсем не торжественный мир, где никто не ходит строем и не снимает головной убор.

Возле деревянного столба, увешанного лохмотьями объявлений и полуоторванных бумажек с следами дождя, стояли двое. Сакуро оказался здесь первым. Он уже привычно расправил ткань на асфальте, присел на корточки, достал из старой, потерянной на солнце сумки ремни, быстро перебрал их, словно проверял, все ли мыши на месте. Его движения были слишком чёткими, слишком быстрыми, чтобы быть просто суетой — напряжение выдавало себя в мелочах: короткие вдохи, резкие взгляды, как будто кто-то вот-вот окликнет по имени.

Сакуро поднял голову, поморщился от яркого пятна, скользнул взглядом по солнечной полосе, потом задержался на тени, что падала от столба, вытянувшись, как чёрная лента, до самого бордюра. Казалось, ему важно было что-то вычислить, сверить — может, время, может, собственную роль в этой сцене, а может, просто поймать тот самый момент, когда ожидание превращается в действие.

Он ничего не говорил. Но в его молчании было больше слов, чем в десятке объявлений, трепещущих за его спиной на ветру.

— Опоздание — плохое начало, — сказал он в пустоту, словно заранее.

Шино стоял чуть поодаль, почти у самой стены, так, будто его туда кто-то аккуратно переставил — ни жестом, ни словом не выдавал присутствия, был частью этого фасада, как облупленная штукатурка и потёкший провод, что бежал вниз по кирпичу. Руки глубоко в карманах, плечи подняты чуть выше обычного — будто ему здесь всегда немного не по себе, и даже воротник куртки он натянул выше, чем надо.

Из-под воротника доносилось почти неразличимое жужжание — тонкая вибрация, сливающаяся с уличными звуками, как синица с ветками весной. Если бы кто-то прошёл мимо, он бы решил: да это где-то под окном мухи, или может трансформатор на столбе даёт о себе знать. Но если знать Шино, если быть в этом кругу посвящённых, — сразу становится ясно, что это не улица, не техника. Это часть его самого, постоянный фоновый шум, который никто не может отключить.

Он не ответил ни жестом, ни словом. Только едва заметно кивнул, будто запомнил очередную деталь — сколько времени на циферблате, какое расстояние до края площадки, до двери, до столба, до Сакуро. Всё складывалось у него внутри, как в невидимой таблице.

Шаги возникли резко — не с той стороны, где их обычно ждёшь. Сначала короткий перестук по плитке, нервный, срывистый, будто человек передумал и всё-таки решил идти. Потом шумное, сбивчивое дыхание, как у того, кто пробежал лестницу и остановился только здесь, в тени. Потом голос, чуть сорванный — голос, который пытается поспеть за собственными мыслями.

— Я здесь! Я здесь, я не… — Наруми вылетела на площадку, будто её вытолкнули.

Волосы у неё были растрёпаны, с одного виска выбивалась прядь, как антенна, ловящая чужие разговоры. Куртка застёгнута наискось — одна пуговица выше, другая ниже, как будто надевалась на бегу. Щёки налились густой краской, будто она только что спрыгнула с карусели или бежала наперегонки с ветром. Она тяжело сгибалась пополам, хваталась руками за колени, ловила дыхание и вдруг рассмеялась — громко, будто в этот смех вложено всё утро. Воздух дрогнул, и даже тень от столба будто стала чуть светлее.

Сакуро стоял молча, глядя на неё сверху вниз. Две длинные, густые секунды, наполненные её смехом, его молчанием, и этим странным, остановившимся на мгновение утром. Потом он медленно отвёл взгляд в сторону, словно ничего особенного и не случилось.

— Две минуты, — сказал он. — Ты опоздала на две минуты.

— Да ладно тебе, — Наруми выпрямилась, широко улыбаясь, будто это всё стирало. — Главное, что я тут. Команда же, да? Команда восемь!

Она обвела их взглядом, задержалась на Шино.

— Эй, привет. Ты, значит, Шино? Я Наруми. Будем работать вместе.

Шино повернул голову медленно, будто движение это требовало особого согласия с самим собой. Взгляд его прошёлся по ней скользко, без резкости, цепляя детали, но не задерживаясь ни на чём определённом. Он словно смотрел не прямо — его глаза остановились где-то чуть выше локтя, в той самой точке, где воздух между людьми всегда чуть плотнее, чем кажется. Никакой оценки, ни вопроса, ни удивления — только эта тихая, едва уловимая фиксация момента. За воротником по-прежнему тонко гудело, будто где-то под кожей работал невидимый генератор, наполняя утро невысказанными смыслами.

— Я знаю, кто ты, — сказал он спокойно. — Нас распределили вчера.

— О, — Наруми моргнула. — Ну… отлично. Значит, познакомились.

«Они странные. Ничего, привыкнут. Я их раскачаю».

Она переминалась с пятки на носок, словно между асфальтом и подошвами внезапно появилось что-то тревожное и горячее. Пальцы её теребили край куртки — неуверенно, по-детски, будто в любой момент могли разорвать нитку и выпустить наружу всё утреннее волнение. Между ними сгустилась та самая тишина, от которой даже город на минуту казался тише. Она металась глазами от одного к другому, собирая мысли, как пуговицы на чужой одежде, и наконец решилась:

— Слушайте, а вы тоже не спали? Я вообще всю ночь... — махнула рукой, выдохнула, словно признавалась в чём-то неловком, и попыталась улыбнуться. — Ну, сами понимаете. Генин! Наконец-то!

Сакуро не дал ей разогнаться, перебил хмуро и коротко, как будто разговор уже утомил:

— Это не праздник. Это работа.

Наруми на секунду притихла, а потом глянула на него внимательнее. В его лице было что-то вытянутое, собранное, аккуратное до невозможности — ни одной лишней черты, даже в манере держать руки и стоять боком к свету. Слишком правильный, слишком ровный, будто и вправду родился для инструкций и отчётов.

— Ого, — выдохнула она с усмешкой, едва не фыркнув, — ты весёлый. Сразу видно, командный дух.

Сакуро не шелохнулся. В голосе его звякнула тонкая стальная нитка, когда он ответил:

— Командный дух начинается с дисциплины. А не с бега по улицам.

Она уже набрала в лёгкие воздух — явно собиралась ответить что-то колкое, не удержать внутри, выстрелить, чтобы отбиться, чтобы не показаться слабой. Но тут на площадке что-то изменилось: тень сдвинулась, и в этот промежуток шагнул мужчина.

Он шёл неспешно, будто не просто шёл, а существовал здесь всегда, сросшийся с улицей и этим утром. В зубах застряла зубочистка, болталась с уголка рта — казалось, он разговаривает с ней на своём, особом языке. Руки в карманах, плечи расслаблены. Взгляд скользнул по Сакуро — мимолётно, без интереса, на Шино задержался на секунду, словно пытался вспомнить что-то важное, и только на Наруми остановился, внимательно, но без осуждения. Так смотрят на свежий дождь на асфальте — оценивающе, с ленцой.

— Команда восемь, — произнёс он негромко, лениво, будто говорил это сотни раз. — Я Генма. Ваш наставник.

Наруми резко распрямилась, едва не подпрыгнула от волнения:

— Здрасьте! Я Наруми Узумаки! Очень рада—

Генма оборвал её без злости, просто, как щёлкнул выключателем:

— Молча, — бросил он, не меняя интонации. — Следуйте за мной. Вопросы потом.

Она прикусила язык.

«Потом так потом», — мелькнуло у неё, и от этого внутри что-то кольнуло неприятно, будто сделала шаг не на ту ступеньку.

Город встретил их шумом и запахами: лотки с овощами, мужик, кричащий что-то про скидку на лук, продавщица с корзиной сладостей. Кто-то смеялся, кто-то ругался, где-то хлопали ставни, пахло хлебом и горячим, резким маслом — всё было так живо, будто для них на этом утреннем параде места не нашлось. Они шли через суету молча, не оглядываясь, и только шаги их звучали иначе — тише, глуше, как будто город принимал их за чужих.

Наруми выдержала всего пару кварталов.

— А куда мы идём? — выдохнула она, едва слышно, склонившись к Сакуро, будто боялась, что даже утро услышит её лишний вопрос.

— Не знаю, — отозвался он так же тихо, не глядя на неё. — И не спрашивай.

— Да я просто…

Генма, будто почувствовав волну за спиной, метнул взгляд через плечо — короткий, почти ленивый, но в нём было достаточно, чтобы рот у Наруми тут же захлопнулся, а взгляд уткнулся в потрескавшийся асфальт.

«Ладно. Поняла», — сказала она себе, и внутри стало чуть холоднее.

Дорога вывела их к старому дому на краю улицы — низкий покосившийся забор, краска облезла, куски её облетают при каждом ветре. Крыльцо узкое, перекошенное, доски серые, местами темнеют от древней сырости. На ступеньках сидела пожилая женщина, аккуратная, с тугим узлом седых волос и лицом, в котором будто застыли все заботы этой улицы. Она крепко сжимала в руках белый платок, взгляд её был устремлён куда-то вдоль дороги, в прошлое или в утреннюю дымку — разобрать было невозможно.

— Пропала кошка, — сказал Генма, будто объявлял прогноз погоды. — Найти и вернуть. D-ранг. Время пошло.

Наруми тут же ожила, шагнула вперёд, будто вся эта прогулка была только разогревом:

— Отлично! Тогда я побегу по улицам, буду звать её, она обязательно откликнется—

Сакуро вскинул голову, в голосе его впервые прозвучала резкость, пружинистая и сухая:

— Это неэффективно. Нужно определить радиус, опросить соседей, учесть повадки животного—

— Пока ты будешь учитывать, кошка уйдёт ещё дальше, — тут же вспыхнула Наруми. — Надо действовать!

— Действовать — не значит бегать без плана!

— А стоять и умничать — значит что, победа?

Тишина между ними словно натянулась, и в этот момент Шино, не проронив ни слова, шагнул вперёд. Из-под его рукава выскользнули насекомые — целая волна, почти невидимая на фоне яркого солнца и пыльных ступеней. Они разлетелись веером, сливаясь с тенями, скользя по забору, уносясь в щели между досками, как будто и не было никакого задания, а только привычное, ровное движение жизни.

— Я нашёл след, — сказал Шино, голос его прозвучал ровно, будто докладывал не людям, а своим насекомым. — Дворы на востоке.

Наруми на миг застыла, а потом широко и искренне заулыбалась, будто это был не след, а ключ от всех дверей:

— Вот! Видишь? Уже нашли! Погнали!

Побежали почти одновременно, но не вместе — у каждого свой ритм, свой маршрут. Наруми срывалась с места первой, не разбирая дороги, в её движении чувствовалась лёгкая небрежность, словно она заранее знала, что удача сегодня на её стороне. Сакуро, нахмурившись, пытался сохранить направление, будто чертил маршрут по невидимой карте. Шино двигался ровно, не торопясь, каждый его шаг был продуман, будто он знал заранее, где окажется кошка.

Кошка нашлась быстро — она сидела на заборе, густая, взъерошенная, хвост трубой, глаза зелёные, как водоросли в пруду, и шипела так, что даже солнце на секунду замерло. Она казалась частицей этого двора — немного враждебной, упрямой, выдрессированной улицей.

— Я возьму! — крикнула Наруми, не сбавляя ходу, и прыгнула.

— Осторожно! — одновременно выкрикнул Сакуро, уже зная, чем всё кончится.

Поздно. Когти вспыхнули по коже, оставив алые полосы на руке. Наруми вскрикнула не от боли — в этом вскрике было отчаяние, злость и упрямое «я всё равно справлюсь». Она схватила кошку, прижала её к груди, несмотря на протесты шерсти и острых лап.

— Есть! — выдохнула она, не скрывая ни гордости, ни облегчения.

Они стояли, тяжело дыша, каждый со своими мыслями и своим чувством победы. Генма появился последним, не спеша, будто наблюдал за всем издалека, остановился, окинул взглядом команду, солнце, заброшенный двор.

— Двадцать три минуты, — сказал он, словно выносил приговор. — Для D-миссии — долго.

Наруми вытерла пот со лба, попробовала улыбнуться, но улыбка не вышла — радость мешалась с досадой, внутри крутилась мысль: «Я хотела лучше. Я хотела...»

Генма кивнул коротко, посмотрел на часы, потом снова на них:

— Завтра. В пять утра. Здесь. Не опаздывать.

Он развернулся и ушёл, растворяясь в шуме города, не оставив после себя ни объяснений, ни обещаний.

Наруми глядела ему вслед, потом медленно посмотрела на свои поцарапанные пальцы. Кошка вырывалась, но она держала крепко.

«Что он задумал? И почему мне кажется, что дальше будет больно?», — подумала она, не зная, откуда взялась эта тяжесть на сердце и почему вдруг стало очень тихо, даже среди утреннего шума.