Шелуха Жизни

Утро Александра Лазарова началось с водки. Он, как и все эти предыдущие дни, беспробудно пьянствовал. Придя с бутылкой в зал, он откупорил её, налил себе рюмку и враз осушил её. Лазаров хотел было включить телевизор, но что-то его остановило. В его голове царил полнейший хаос, мысли лихорадочно роились в его голове, и в конце концов рука, потянувшаяся за пультом, остановилась, обмякла.

Лазаров налил себе ещё водки и тут же осушил рюмку. Он никак не мог понять, как вообще мир вокруг докатился до своего нынешнего состояния. Александр не мог себе честно ответить на вопрос, было ли раньше безусловно лучше, или ему так казалось, но он был одним из немногих попавших под программу продления жизни, и кто застал старый мир с его головокружительными достижениями. Казалось, ещё вот-вот, и человечество сделает шаг за пределы своей космической колыбели и откроет дверь в великолепный золотой век, которому не суждено будет закончиться. Но каким-то образом огромная многомиллиардная толпа, населяющая планету, по неясным причинам равнодушно пропустила мимо себя тот момент, что мир стал принадлежать не всем людям, а оказался поделён между кучкой стариков, думающих лишь о том, как продлить свою жизнь, как можно дальше протащить своё бренное одряхлевшее тело по пути, которому, по-хорошему, уже давно пора закончиться. Это были миллиардеры, чьё состояние измерялось бюджетами целых стран; это были одуревшие от власти и безнаказанности диктаторы, и все они плевать хотели на проблемы человечества, в упор не замечая того, в какую выгребную яму катится вся цивилизация.

Двадцать первый век стал веком величайших экологических катастроф, социальных потрясений, терзающих мировое сообщество. Режимы становились и падали в одночасье, и среди этой какофонии стонов, криков и лозунгов никто толком не мог сказать, что произошло и как это произошло, но человеческая цивилизация вступила в новую эпоху. Это был дивный на первый взгляд мир, построенный специально для нашего примитивного животного разума. Есть рельсы, есть сценарии, и пока человек им следует, мир предельно для него понятен и дружелюбен. Остатки национальных властных структур, превратившись в отмирающий рудимент, были объединены в единое Мировое Государство, которое выполняло функцию арбитра между компаниями и корпорациями, обросших своими собственными военизированными структурами. Когда каждый имеет ствол, все согласились, что им необходим кто-то, кто будет мировым судьёй между ними, иначе мир треснет и разлетится на куски, и никто не получит прибыли.

Теперь есть только одна истина, отпечатанная клеймом в человеческих нейронах. Корпорация позволила тебе родиться и жить. Корпорация построила школу, где ты учился только тому, что потребуется тебе в твоей дальнейшей карьере. Корпорация дала тебе крышу над головой, и именно она любит и ценит тебя больше родной матери, но ровно до тех пор, пока ты приносишь ей прибыль. Самое печальное, что для тех, кто умеет анализировать, подобное течение истории не только не является каким-то нелепым недоразумением, но, наоборот, вполне себе ожидаемым итогом, ведь в конце концов не зря писали книги-антиутопии. Кто-то пытался предупредить, но был заглушен.

Отгородившись от пустошей умирающей планеты в стерильных городах-муравейниках, человек потерял всякий контроль над своей жизнью. Мощный компьютер, выращенный на человеческих нервных клетках, отобрал всё, кроме маленьких узких специальностей, где человек был всё ещё хорош и незаменим. Многим таковая сделка понравилась. Они не владели ничем, и были счастливы. Конечно, время от времени находились отщепенцы, игравшие в мятежников, совершавшие редкие теракты, унося жизни невинных, среди которых оказалась и жена Лазарова. Теперь он пил. Он сделал свою работу, усовершенствовал систему слежения, и теперь ему было нечего делать на этом свете. Однажды наступит тот день, когда он напьётся настолько, чтобы переступить через гнусные и примитивные инстинкты, пересилит их, и тогда в сладких объятиях удавки, что весит в зале, его шея сломается. Пока он трусит. Пока не решается. Но однажды славный день смелости наступит. Непременно наступит.

На голографических стёклах была поздняя весна, её любимое время года. Деревья уже стояли зелёные, в иллюзорном дворе смеялись дети. Призрачные панельные дома в стеклянном мираже становились неясными, звуки — приглушёнными. Выпивка действовала. Смолкли тяжёлые мысли, словно мерзкие мухи, скопом роившиеся над гниющими трупами умерших надежд. Наступала долгожданная алкогольная нирвана.

Уже не было половины бутылки. Пьяное философствование перемешивалось с воспоминаниями, но вдруг тело налилось неожиданной радостью, энергией. Лазаров понял, что пора. Сходив за стулом, он поставил его под удавкой, взобрался на него и уже просунул голову в петлю. Наконец-то, он сможет. Губы его расплылись в улыбке. Надо только толкнуть стул…

В дверь раздался звонок. Лазаров застыл, вслушиваясь. Звонок повторился.

— Ах, да будь ты проклят! Кем бы ты не был, — шипел Лазаров, вылезая из петли и слезая на пол.

Пробравшись к входной двери, он активировал терминал, чтобы камеры внешнего наблюдения явили ему лицо постороннего. Им оказался комиссар. Лазаров нажал кнопку на терминале, и металлические двери разъехались в стороны.

— Приветствую, товарищ, — холодно сказал комиссар, заглядывая через плечо хозяину квартиры. — Что это вы тут делаете?

— Пьянствую Пытался удавиться, а тут вас принесло, — со злобой ответил Лазаров.

— Проявите вежливость, товарищ. И разрешите войти.

Слегка оттолкнув Лазарова, комиссар вошёл внутрь жилища, остановив свой взгляд на удавке, а затем прошёл на кухню. Лазаров, заперев двери, последовал за ним.

— Я пришёл известить вас о том, что Сообщество нуждается в вас, Лазаров. Ему вновь нужен ваш блестящий ум, ибо система наблюдения, разработанная вами, приносит некоторые… затруднения, — сказал комиссар.

— А если я не хочу? — спросил Лазаров усмехаясь, — Застрелите меня.

— Зачем? Сообщество хочет заключить с вами небольшую сделку, — ответил комиссар. — Видите ли, нам известно о ваших, так сказать, суицидальных настроениях. Помогите нам, и Сообщество милостиво разрешит вам уйти из жизни, как и подобает человеку: тихо, мирно и безболезненно.

Лазаров ничего не ответил, а лишь пошёл молча собираться. Комиссар, не скрывая своего презрения, посмотрел ему в спину. Его нутро выворачивало наизнанку от самого вида Лазарова, но протоколы не разрешали ему хамить. Дождавшись, пока учёный снарядится, комиссар вывел Лазарова из его квартиры, после чего вставил свой служебный пластиковый паспорт-карточку в терминал, опечатав жилище. Металлические двери засияли жёлтым голографическим ореолом с надписью «Опечатано».

Дальнейший путь по полису был проделан в тишине. Лазарова расквартировали в новом служебном жилище с усиленным надзором. Внутри его новых тесных и маленьких апартаментах в каждом углу были камеры. Хотя Лазаров уже протрезвел к этому моменту, никто ничего объяснять ему не стал. Всё начиналась завтра. Засыпая этой ночью, учёный ещё не знал, что именно он станет виновником ужасных событий, именно он станет последним звеном в цепи катастрофических событий, которые трагично, но вполне логично, завершать путь нынешней цивилизации. До сегодняшнего дня науки, работая каждая в своей сфере, были разрозненны и разобщены, но близок тот момент, когда это знание будет собрано в целостное представление о мироздании, ровно, как и истинное место человека в нём. Спящие умы, счастливые в своём неведении, живя по протоколам, прописанным им Кибер-Ограническим Интеллектом, совсем скоро предпочтут скатиться в бездонную пропасть новых Средних Веков, и виной всему будет спивающийся учёный. Он сейчас мирно спит, но сны его уже полны беспокойства.

В своих беспокойных наваждениях Лазаров слышал, как за толстой железной дверью его палаты долго не смолкали человеческие крики, полные ужаса, агонии и боли, постепенно унимающиеся, превращающиеся в неясный шёпот и еле различимые мольбы о помощи. За мутным зарешёченным окном стояла густая, почти физически ощутимая тьма, в которой парило множество глаз, следящих за маленькой сжавшейся на своей грязной койке фигуркой Лазарова. В этих бездонно чёрных глазах, покрытых красной паутиной лопнувших капилляров, горели дикие огни древней первобытной злобы и неутолимого голода.

Лазаров кусал свои руки до крови, выламывал себе пальцы, делал всё, чтобы, наконец, проснуться, но кошмар не отпускал его. Мерзкие ползучие твари заполнили всю палату. Блохи прыгали туда-сюда, а на полу беспокойно сновали орды тараканов. Насекомые и сами не поняли, как здесь оказались, и отчаянно искали выход.

Не в силах выдержать взгляд многоглазого бесформенного Нечто, Лазаров слез на грязный пол, аккуратно прокрался к двери и, просунув кисти в щель, образованную неплотным прижатием металлических ставен, попытался раскрыть её. Механизм с мерзким скрипом давно не смазывавшихся деталей двери шёл туго, но поддавался, пока, наконец, не образовал щель достаточную, чтобы исхудавшая фигура Лазарова смогла пролезть. Перед учёным открылись виды забрызганных жидкими испражнениями и кровью коридоров лечебницы. В этой зловонной жиже копошились неизвестно откуда взявшиеся черви, которых давили исхудавшие измождённые тела обитателей лечебнице, корчившихся на полу от болей, вызванных некой кишечной инфекцией. Грязные их ногти драли кожу, расчёсывали раны в попытках убрать от себя клещей, мерзкими грязно-серыми гроздьями облепивших живых и мёртвых.

азаров, осторожно переступая через тела, побрёл в сторону выхода из этого крыла лечебницы, как вдруг позади него одно из тел приподнялось и завыло, казалось, на весь белый свет:

— Ты! Это ты виноват! Я знаю! Это ты!

Тело, шлёпая руками о холодную зловонную жижу, разгребая кучи червей, поползло в сторону Лазарова.

— Это он виноват! Слышите? Это он! — хрипело ползущее тело.

Его гневные хрипы и рёв подхватили и остальные живые. Стоная и подвывая от боли, они двинулись в сторону Лазарова. Кто-то пытался подняться и преследовать виновника всех бед на своих тонких ногах, но пройдя пару метров, обессиленное тело падало и продолжало преследование ползком. Лазаров в ужасе попятился, но тут его ногу обхватили костлявые грязные пальцы.

— Это ты виноват! — шипело тело, вцепившееся в штанину больничных брюк.

— Пошёл прочь! — крикнул Лазаров, и пнул другой ногой по иссохшему лицу.

Хватка моментально ослабла, а из носа того, кто секунду назад держал Лазарова за штаны, хлынула кровь. Александр побежал прочь к решёткам, отделявшим его от свободы. На его счастье, они были открыты. Но из-за угла выполз здоровенный обрюзгший санитар.

— Ублюдок! Это ты! Ты должен умереть! — взревел санитар.

Лазаров, попятившись назад, влетел в ближайший кабинет, двери которого он стал лихорадочно баррикадировать ближайшей мебелью. Тяжело дыша, Лазаров с ужасом смотрел, как постепенно сокрушаются хлипкие завалы его убежища под ударами яростной топы и санитара-исполина. Сзади раздался спокойный голос, от которого Лазаров подскочил на месте.

— Ну, настал час расплаты?

Сзади сидел врач. Одна его рука свободно лежала на столе, другая же сжимала скальпель. Из пустых глазниц устремлялись к подбородку засохшие тёмные струи крови.

— Порой, ослепнуть, не такое уж и великое горе, не так ли, Александр Григорьевич?

Дверь начала поддаваться, ещё немного, и разъярённая толпа полуживых остатков человечности окажется внутри.

— Как ваше самочувствие? Я, вот, ощущаю себя прекрасно. После того, как вас убьют, я ещё несколько дней смогу питаться вашим телом.

Баррикада сдалась, под напором толпы, и орда грязных истощённых тел, измазанных калом и кровью, увешанная гроздьями напитавшихся клещей, ворвалась внутрь, обрушив всю свою ярость на Лазарова.

Лазаров вздрогнул в своей постели. Выдохнув, он потёр ладонями уставшие глаза, утомившиеся от просмотра повторяющегося кошмара. На голографическом стекле красовался живописный горный пейзаж в лучах восходящего солнца.

Приподнявшись в постели, Лазаров осмотрелся, словно до сих пор не веря в своё пробуждение. Когда сознание его скинуло тяжёлые оковы сна, она поднялся на ноги, и новый день, ничем не отличающийся от всех предыдущих, начался с уже автоматизированных действий.

Придя в свой старый рабочий кабинет, на Лазарова накатила волна старых воспоминаний. Вновь вспыхнул ярким пламенем в памяти тот день, когда он, сидя за своим рабочим местом, услышал новость о теракте, о его жертвах, когда увидел в списках погибших её имя. Тяжёлые мысли ушли, когда в кабинете заявился комиссар, тот же самый, что и притащил его сюда. Служитель Нового Порядка не стал растрачивать силы на пустую болтовню, и сразу показал учёному запись с систем наблюдения, разработанной самим же Лазаровым в своё время.

Система «Глаз Бога» читала естественное биополе человека, создаваемое током, бегущим по нервам. Аура, как называли это поле, усиливалось сигналами церебрального импланта, имевшегося у каждого жителя этого дивного нового мира. На записи, демонстрируемой Лазарову, были некие тесные апартаменты, судя по всему, находившиеся где-то в рабочем районе. Система фиксировала в одной из комнат человека, но когда внутрь вломились солдаты Нового Порядка, то они в упор его не замечали, и просто бродили по этой крысиной норе, докладывая, что внутри пусто.

— И как это понимать? — спросил Лазаров.

— Комитет надеется, что вы нам расскажите. Человека видите? Это мертвец. Данный гражданин был казнён за подготовку к теракту…

— Невозможно!

— Смотрите же, — продолжал комиссар.

Система безошибочно определяла личность человека. Была выведена его фотография, его имя и фамилия, дата рождения…а также дата смерти и её причина.

— Этого не может быть. Какая-то ошибка, — твердил Лазаров.

— С этим вам и придётся разобраться, — холодно подытожил комиссар. — Может, ошибка. А может что-то, чего мы ещё не знаем об этом мире. Данные, так сказать, сбои не единичны. Система безошибочно узнаёт тех, кого среди нас быть не должно. По объективным причинам. Разбирайтесь. Сообщество не пожалеет никаких ресурсов.

Комиссар собирался уйти, но задержался в дверях, кинув на прощанье:

— Кто знает, Александр Григорьевич, может, это ваш шанс обратить несправедливость вспять.

— Разве это возможно? — с надеждой и, одновременно, с сомнением спросил Лазаров.

— Ну, «Яхве» выдаёт высокий процент вероятности, — ответил комиссар.

— Тогда почему вы не поручите это Ему?

— Скажем так, есть объективные причины, конструктивные и биологические, по которым «Яхве» не может проникнуть в некоторые области бытия. К тому же, если бы мог, зачем ему люди? У вас есть работа, Лазаров. Приступайте.

Дни и месяцы летели, словно во сне. К Лазарову вернулся вкус жизни, смерть снова стала его страшить, в помутнённый разум вернулась ясность. Надежда, словно солнечный свет, прорывавшийся сквозь тучи, вновь озарила его душу, погрязшую в сумраке. В какой-то момент он достиг немалых успехов в решении поставленной перед ним задачи, пока не упёрся непреодолимое, как ему тогда казалось, препятствие. Сконструированные им устройства могли решить возникшую проблему не в теории, а на практике, но для этого требовалась чья-та жизнь. Камера биополярной резонации при своём запуске поставила бы точку в вопросе объективности существования жизни после смерти.

Когда настал момент выяснения подобных тонкостей, Лазаров думал, что Комитет обязательно отклонит его идеи, и, честно сказать, учёный на это даже надеялся в сердцах своих. Его разум бунтовал, и Лазарову стоило немалых услилий, чтобы день за днём преодолевать этот бессознательный саботаж собственных умственных усилий, но теперь перед ним открыто стоял вопрос лишения кого-то жизни. Во имя науки, разумеется. Знать, что будет, если его устройство ничего не зафиксирует, и всё окажется обычным сбоем в системе наблюдения, учёный, конечно, не сильно хотел ведать. Каково же было изумление Лазарова, когда Комитет, персонифицированный в лице курировавшего его работу комиссара, дал своё согласие. Учёный требовал жертву, и ему её пообещали.

В назначенный день за пределами полиса на растрескавшуюся землю падал дождь, а ветер завывал и рвал сухие ветки деревьев. Казалось, что сама природа протестует против богохульства, но человек, спрятавшись за толстыми стенами был глух к её ропоту, и само естество рыдало в своей бессильной злобе. Проведение эксперимента больше походило на оккультный ритуал. В тестовом зале собрались низшие ступени Комитета — офицеры СГСО[1], согласившиеся стать добровольцами. Конечно, присутствовал и сам комиссар, который вместе с конвоем, сопровождавший приговорённого к смерти, цинично называемым «тестовым субъектом», явился к началу эксперимента. Прежде чем Лазаров активирует своей устройство, комиссар, видя душевные муки учёного, решил приглушить его человечность, сказав, что привёл не просто преступника, а того самого, который совершил теракт, унёсшего жизнь его супруги.

На мгновенье Лазаров застыл, всё внутри похолодело, но уже спустя секунду воспылало жарким всепожирающим пламенем гнева, горевшего так ярко, что совесть и сострадание в сердце учёного ослепли.

— Не хотите сказать пару слов, м? — подначивал комиссар. — Пока есть такая возможность.

Лазаров вошёл в тестовую камеру, посреди которой на кушетке был плотно зафиксирован мужчина средних лет. На его веках были зажимы для век, не дававшие сомкнуть глаза, напротив которых хищно нависал шлем-очки.

— Если бы я знал, кого ко мне приведут, я бы придумал тебе более мучительную смерть, — с холодной яростью произнёс Лазаров приговорённому.

— Я не могу тебя в этом винить, — ответил смертник. — Но разве это жизнь? Ты должен быть мне благодарен. Кто, как не ты, должен знать, в какую глубокую жопу мы залезли.

— Я помогу тебе из неё выбраться, — прорычал Лазаров.

Выйдя из тестовой камеры, учёный объявил о начале эксперимента. Машины заработали, шлем-очки опустились на лицо приговорённому, и пара тонких острых спиц вылетела оттуда, как пули, пробив глазные яблоки, вонзившись в зрительный нерв, после чего мощный сигнал, передаваемый через них, почти мгновенно убил испытуемого, разрушив его мозг. Все уставились на камеры, следившие за обстановкой внутри тестовой камеры, и увидели, что в комнате находился некий субъект. Система слежения безошибочно опознала испытуемого, но показывала, что тот стоит рядом с креслом, чего, разумеется, быть не могло.

Лазаров наспех нацепил на плечо одному из офицеров СГСО ещё одно своё устройство — вибрационный сканер. Данное оборудование создавало особые вибрации, одновременно с этим испускаемые колебания подсвечивались неоном. Нехотя, не в силах скрыть свой страх, офицер вошёл внутрь тестовой камеры и активировал сканер. Когда устройство заработало, испуская низкий гудящий звук, в его фиолетовом свечении возле кресла, на котором лежал труп, появился силуэт. Офицер, бледный как простыня, простоял как вкопанный некоторое мгновенье, не в состоянии скрыть своего ужаса, после, визжа, вылетел прочь оттуда, умоляя закрыть двери. Ни у кого из собравшихся не было ни единого сомнения в увиденном. В тестовой камере стоял призрак.

В стенах лаборатории, которой руководил Лазаров, происходили страшные вещи, ибо человек, будучи существом любопытным, но трусливым по своей природе, с давних времён пытался подчинить смерть, но готов был лишиться рассудком при реальной встрече с чем-то потусторонним и необъяснимым. Научный и инженерный состав стабильно полностью обновлялся за несколько месяцев работы. Люди не выдерживали, им снились неописуемые кошмары, в тёмных углах их служебных нор, кои назывались апартаментами, они слышали чей-то шёпот. За время работы Лазаров поседел, но выяснил, что электротехника плохо реагирует на проявления мёртвого разума. Голографические стёкла покрывались рябью белого шума, сигнал по терминалам и другим средствам связи пропадал, а в помехах можно было различить невнятные голоса, и лишь иногда в них угадывались отдельные слова.

Тем не менее, больше всего Лазарова напугала картина, которую однажды он воочию лицезрел, пока шёл на своё рабочее место. Спеша по жилому сектору, он стал свидетелем того, как несколько офицеров СГСО при участи спецназа вламывались в дом к некоей семейной паре. Взломав терминал, СГСО влетела внутрь и вскоре вынесла из апартаментов новорождённого ребёнка, а следом вывели рыдающую мать и отца. Как выяснилось позже, семейная пара присвоила себе собственного ребёнка, хотя по законам Нового Порядка они обязаны были его сдать. Вообще, обновлённое общество, именуемое Мировым Сообществом, не особо сильно церемонилось в таких ситуациях. После установления новых правил, семья как институт, как ячейка общества, была ликвидирована под громкие лозунги о заботе о своих гражданах. Зачем тебе тратить своё время, силы и ресурсы на воспитание детей, если Государство может взять на себя эту нелёгкую ношу.

Укрывательство детей от Сообщества является, наверное, единственным преступлением, которое карающая длань Нового Мирового Порядка не прощает никому и никогда. В мире, где почти каждый носит в своей голове чип, в мире, где кибер-органический интеллект имеет доступ к содержимому твоей черепной коробки, преступлений не может быть по определению. Порядок наперёд будет знать ход твоих мыслей уже тогда, когда сами эти мысли ещё только зарождаются на задворках разума в виде отдельного импульса, даже не достигнув сознания, хотя при таких возможностях некоторым индивидам всё же удаётся успешно реализовать себя в сфере терроризма, преступлений и мятежа. Являются ли эти избранные какими-то особенными и одарёнными, или Порядок намеренно позволяет время от времени разразиться катастрофе, чтобы поддерживать градус страха, Лазаров никак не мог знать, да, по правде сказать, знать не хотел и не мог.

Так или иначе, в этом новом мире все, кто был рождён после две тысячи пятидесятых годов никогда не знал своих родителей. И, честно сказать, никогда не пытался их найти. Первое, что должен запомнить человек, впервые начав осознавать себя, это то, что рядом не мама и папа, а офицер СГСО и служба социальной опеки. С самого детства рядом с тобой Сообщество. Тот, кто вырос в семье, кто знает, что такое родительская любовь, кто ассоциирует себя с собой, а не с Сообществом, всегда будет идти до конца. В этом мире не может быть разделения по принципу «Я» и «Социум», есть только «Социум».

Почему-то именно сейчас, став свидетелем того, как этот искорёженный социум воюет против базовых инстинктов, Лазарову становилось не по себе, хотя в стенах его лаборатории умерщвляли людей и изучали мёртвый разум, почти что касаясь той грани бытия, что находится по ту сторону материальной реальности. Позже, конечно, размышляя над увиденным, Лазаров ещё не раз посмеётся над этим про себя и снова возьмётся за работу.

За долгие месяцы известия об экспериментах Лазарова ушли далеко за пределы полиса благодаря постоянной ротации персонала. Если раньше имя учёного ассоциировалось с интересными проектами, перспективой карьерного роста и просто возможностью работать бок о бок с известным человеком, то сейчас фамилия Александра намертво сцепилась с такими понятиями, как ночные кошмары, паранойя и психические нарушения. Но сам Лазаров шёл вперёд, неумолимо и решительно, и в конце концов ему удалось значительно продвинуться в изучении мёртвого разума.

Так ему удалось узнать, что после смерти физического тела разум в виде электро-магнитного фантома переходил в иное состояние, существуя в ином плане бытия, которое сам Лазаров назвал пространством смерти. Мёртвый разум обитал там, где больше трёх измерений, что объясняло, как они, мертвецы, могут спокойно преодолевать физические препятствия и покрывать огромные расстояния одним усилием своим воли. Ему даже удалось сконструировать устройство, которое он окрестил некрофоном, работающее по принципу радио, и с помощью этого аппарата он разговаривал с усопшими, однако при всё этом Лазаров так и не смог встретить душу старее двухсот лет. Также ему удалось установить тот факт, что разумом обладают все живые существа на планете и, теоретически, во всей вселенной, ибо, как оказалось, разум не был привилегией, данной эволюцией человеку, а общим свойством живого, которое зиждилось на страхе перед смертью. Всё живое страшится смерти и противится ей, и в этом противостоянии и рождается то, что мы зовём разумом.

Конечно, сложность разума и его потенциал у разных живых существ неодинаков, и даже существует различное время после смерти физической оболочки. Так энергетический слепок, фантом, одноклеточных организмов рассеивается почти сразу после гибели тела. У простейших многоклеточных организмов, вроде червей или кишечнополостных, он живёт пару-тройку дней. Чем сложнее существо, тем дольше сохраняется фантом, и человеческая душа в теории могла жить вечно. Однако при всём этом Лазаров так и не смог пообщаться через некрофон с древнегреческими философами или египетскими фараонами, а один раз вместо отрывистых и коротких фраз, которые улавливало устройство, он услышал один лишь крик агонии и невообразимых страданий, после чего больше не предпринимал попыток связаться с загробным миром.

Но всё это было лишь побочным продуктом его исследований. Главное же его открытие состояло в конструировании машины реинкарнации, состоящей из огромной матки, выведенной искусственно из человеческих тканей. Орган подсоединялся напрямую к Майнднету — интернету мозгов, который появился после того, как все граждане Сообщества получили церебральные импланты. С помощью «Яхве», который хранит данные об ауре всех своих граждан, душу нужного человека можно было извлечь из пространства смерти, подселив в новое тело, буквально переродив человека.

В последние дни аккурат перед запуском машины реинкарнации Лазаров запросил личную встречу с комиссаром, курировавшим его работу, и мрачный мужчина, однажды вытащивший его из петли, явился. Он, как и всегда, зашёл в рабочий кабинет учёного как к себе домой, развалился на кресле напротив Лазарова и, сложив одну ногу на другую, с лёгкой натянутой улыбкой стал внимательно слушать, что ему говорят.

— Я ознакомился со списком кандидатов на перерождение, — сказал Лазаров, — и меня он не устраивает.

— Боюсь, ваше недовольство не сильно волнует Сообщество и Комитет, — спокойно ответил Комиссар.

— Думаю, я всё же смогу его побеспокоить, — ответил Лазаров и передал комиссару небольшой доклад.

Комиссар, некоторое время внимательно вчитываясь в содержимое документа, наконец выдал:

— И что это значит?

— Это значит, что я выяснил очень интересную вещь. Теоретически, вся наша вселенная является неким единым глобальным разумом. Богом, если так будет угодно. Он ещё формируется. Лично я сильно сомневаюсь, что этот сверхразум себя осознаёт. Он как бы спит. Есть возможность подключиться к нему и тогда перед нами откроются такие возможности, что я даже не решаюсь предположить, что можно с ними сделать. Это — прикосновение к божественному.

— И что же вы хотите от меня? — спросил комиссар.

— Я передам вам эти данные, чтобы Комитет смог изучать их где-нибудь ещё, в другой лаборатории. Взамен я хочу, чтобы испытуемым объектом была моя жена. Также я хочу, чтобы в случае успешного завершения эксперимента меня отстранили от работы и отправили на заслуженный отдых. С пожизненным содержанием, разумеется. Согласитесь, что это небольшая цена за божественную силу.

Комиссар, пристально смотревший на Лазарова, взвешивал каждое его слово и, подумав, наконец выдал свой ответ:

— Хорошая сделка. Думаю, Комитет будет согласен. Что-нибудь ещё?

— Нет. Не смею вас задерживать.

— Хорошо. Ждите меня в гости. Очень хочу посмотреть на ваше устройство в деле. И не только я.

С этими словами комиссар удалился. Ответ на просьбу Лазарова пришёл очень быстро, в этот же день. Комитет удовлетворил просьбу учёного и дал добро на запуск машины. Эксперимент должен был начаться через два дня, которые тянулись для Лазарова дольше, чем все предыдущие месяцы неустанной и напряжённой работы. Чтобы как-то скоротать их, Лазаров пил, сидя в своих служебных апартаментах напротив фотографии, где были они оба — Александр и Елена, — счастливые, любящие, улыбающиеся.

Когда час пробил, Лазарова била дрожь, он стал нервным от напряжения, но старался держать себя в руках. Толстые железные разинули свою пасть, впуская Лазарова в огромный высокий зал, в центре которого стояла машина перерождения. Иной бы человек, взглянув на неё хотя бы одним глазом, испытал к этой машине отвращение, ибо она отталкивала одним своим видом, но Лазаров смотрел на неё с любовью и надеждой. На толстых сваях покоилось нечто, выращенное из искусственных тканей, всё склизкое и розовое, напоминавшее женскую матку, извлечённую из тела и раздутую до титанических размеров. К органу реинкарнации тянулось множество трубок и проводов, возле неё красовалось множество сложных устройств и мониторов, отображавших состоянии тканей, системы и самой машины.

Где-то под потолком, сквозь стекло, за всем происходящим следили люди, словно это был некий грандиозный спектакль. То были влиятельные личности: высшие чины Комитета, главы корпораций и прочие достойные люди Сообщества. Все они собрались в этой богом забытой дыре чтобы узреть настоящее чудо. Или грандиозный провал.

— Проверить работоспособность системы, — скомандовал Лазаров.

— Система в норме, — ответили ему. — Все жизненные показатели органических тканей так же в норме.

— Приготовить репродукционный материал.

Через некоторое время в зал вошли два человека в герметичных костюмах. У одного из них в руках была колба, на дне которой плескалась бесцветная жидкость. Один из этой пары собрал жидкость в пипетку, и через неё перелил её специальное устройство.

— Репродукционный материал номер шестьсот шестьдесят девять готов. Тестовый объект: Лазарова Елена Викторовна.

— Запускайте манипулятор.

Длинное щупальце из матового чёрного металла обрело жизнь. Через мгновенье оно скрылось в чреве органа. Лаборант, управлявший щупальцем, направлял его всё глубже и глубже. Наконец, он сказал:

— Материал доставлен.

— Хорошо, — ответил Лазаров. — Приготовится к захвату разума.

Через один из множества мониторов было видно, как толстый каменный саркофаг, напоминавший те, в которые клали египетских фараонов, наполняется вязкой жижей. Когда всё было готово, голый мужчина погрузился в эту жидкость и надел на лицо шлем, креплённый к крышке саркофага. Лазаров невольно поморщился, ведь он знал, что прямо сейчас из шлема выходят длинные спицы, протыкающие глаза некронавта.

Крышка закрылась. На другом мониторе Лазаров отслеживал показатели некронавта. Когда пульс исчез, и пульсирующая линия распрямилась, исследователь пространство жизни покинул своё тело, и уже находился в состоянии мнимой смерти.

— Начните поиск сияния разума, — вновь скомандовал Лазаров. — Ищите разум тестового объекта.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь работой машин. Люди внимательно следили за мониторами, всматриваясь в каждый показатель, но Лазаорв уже не понимал ничего в этих бесконечных цифрах, надеясь лишь на работу некронавтов.

— Есть! — воскликнул один из наблюдателей. — Объект найден. Произвожу координацию в гиперпространстве. Передаю координаты некронавту.

После этих слов машина загудела. Вой работающих систем заполнил зал, а орган, в котором находилась бластула, начал сокращаться.

— Ещё чуть-чуть… Есть, душа захвачена! Произвожу синхронизацию с органическим телом.

Всё смолкло.

— Синхронизация успешна, — раздалось в тишине.

Зал взорвался радостным воем и аплодисментами. Наблюдавшие за всем этим люди тоже аплодировали, хотя стекло и не пропускало звуки. Через несколько месяцев умершая жена Лазарова снова будет жить. Так началась новая эра в развитии человечества. Люди одолели смерть.

Летели месяцы. Словно в дурном наваждении таяли дни. Машина реинкарнации сделала своё дело, и теперь подобные конструкции возводились в крупных полисах, разрастаясь, как плесень в сырости. Богачи резервировали себе места, маркируя свой разум, чтобы после смерти их тленной оболочки некронавты случайно не выловили его, превратив в топливо для этой новой чудовищной цивилизации.

В новостных лентах всё чаще звучала фамилия Александра. Человек, практически доказавший возможность существования жизни после смерти, изобретя некрофон и впервые пообщавшись с мёртвым, построивший чудо-машину и ставший отцом новой науки — некронавтики. В тревожном ожидании Лазаров пребывал всё время, что созревало тело его жены. Он старался не пить, силислся бросить эту пагубную привычку, однако по ночам его одолевали страшные сны и апокалиптические видения. В своих кошмарных наваждениях он видел свою смерть.

Наконец, долгим ожиданиям пришёл конец. Сегодня Лазаровой Елене Викторовне выпал шанс родиться снова. Искусственный орган сокращался, тело взрослой женщины барахталось внутри, ища путь на свет божий. Сквозь стенки выращенных тканей отчётливо просматривались ладони и ступни, пытающиеся разорвать свою тюрьму изнутри. Через несколько минут после начала схваток на пол из матки стала изливаться вязкая жижа, источающая приятный аромат. Появилась голова, покрытая липкой блестящей жидкостью. Люди бережно её обхватили, помогли показаться остальному телу, и вот на полу распласталось голое женское тело, склизкое, влажное, свернувшееся на мокром полу. Пара человек обрезала пуповину, тянущуюся в чрево искусственного органа, и принялась откачивать жидкость из лёгких. Наконец, перерождённая вздохнула, её лёгкие снова вобрали воздух живого мира, и глаза, растерянные и напуганные, оглядели место, в котором родились заново.

Зал затих. Лазаров с радостным напряжённым молчанием вглядывался в черты своей жены. Внезапно перерождённая зашлась в надрывном крике, распихивая руками окружавших её людей, брыкая ногами, мотая головой, она орала и визжала. Несколько человек пытались удержать новорождённую женщину, но та брыкалась и билась в истерике, расплёскивая амниотическую жидкость. Потребовалось усилие около шести офицеров Комитета, чтобы повязать обезумевшую Елену. Когда та была обездвижена, её замотали в теплые ткани и увели прочь.

Перерождённую доставили в ближайшую психиатрическую клинику, однако врачи никак не могли объяснить, что с ней происходит. Для этой ситуации даже был придуман новый термин — Постсмерный истерический синдром. Елену долго накачивали сильными успокоительными лекарствами, прежде чем врачи отважились выпустить её из клиники. Офицеры Комитета сопроводили женщину до служебного жилья Лазарова, где передали её в руки законному мужу.

Скромная халупа была украшена разноцветными яркими воздушными шарами. Над входом в зал красовалась надпись «С возвращением!». Лазаров долго не мог отпустить свою ненаглядную из своих объятий, покрывая её щёки, губы, шею и руки многочисленными поцелуями. Взяв её за руку, он провёл её на кухню.

Щёлкнул электрический чайник. На алюминиевый стол были поставлены две чашки и пара тарелок. Лазаров навёл кофе и отрезал по кусочку торта себе и своей супруге. От чашек вверх устремился пар. Лазаров сел напротив жены и съел небольшой кусочек своего торта, запив его кофе. Елена сидела неподвижно, уставившись в пол.

— Прошу, Лен, не молчи. Поговори со мной. Прошу, — молил Лазаров. — Столько лет прошло. Неужели ты не рада меня видеть? Мы снова вместе!

— Ты не понимаешь, Саш, — наконец начала Елена. — Ты не знаешь.

— Чего не знаю? Расскажи мне.

Женщина не отвечала. Лазаров опустил глаза.

— Зря ты это сделал, Саш. Очень зря, — робко, как бы про себя, пробормотала Елена.

Внезапно резким движением чашка полетела со стола. Звон битой посуды наполнил кухню. Кофе расплескался по полу, забрызгав стены.

— Зря?! — взревел Лазаров. — Да ты знаешь, что мне пришлось делать?! На какие жертвы я пошёл, чтобы снова быть с тобой?! А ты говоришь, что я зря это делал?!

Женщина, слегка вздрогнув, тихо заплакала. — Ты сам просил тебе сказать… — прошептала женщина.

— Да, но… Я тебя с того света вернул! Чтобы быть с тобой! А ты мне говоришь, что я зря это сделал?

— Я хочу помыться.

— Иди куда хочешь.

Лазаров выскочил из кухни, плюхнулся в кресло в зале и включил телевизор. Закрыв ладонью лицо, он слушал глупые новости, что полнились известиями о настоящей эпидемии неизвестных психических заболеваний, и ведущие в красках описывали пугающую обстановку, нагоняя страха и ужаса на аудиторию. Мимо ушей учёного неслись рассказы возбуждённых людей, утверждающих, что видели призраков, что видели, как мёртвые оживают. Лазаров заменил кофе на водку. В ванной шумела вода, и лишь изредка наперекор её потоку доносились всхлипывания. Напившись, Лазаров прикрыл глаза и задремал.

Было уже достаточно поздно, когда Лазаров понял, что Лена слишком долго сидит в ванной. Вода давно стихла. В квартире повисла тишина. Лазаров встал и направился к ванной. Легонько постучав по двери, он спросил:

— Лен, ты как? Лен, слушай, прости меня. Пожалуйста. Я…я просто так хотел скорее тебя увидеть.

Лазаров дёрнул ручку. Заперто.

— Лен, прости. Я понимаю, тебе нужно время. Открой, пожалуйста. Давай поговорим?

Лазаров ещё раз дёрнул ручку. Заперто.

— Лен? Ты меня слышишь?

Лазаров пытался открыть дверь, но безуспешно. С другой стороны ему никто не отвечал. Тревога вязкой чёрной жижей начало просачиваться в душу, отравляя её.

— Лен, я сейчас выломаю дверь. Лен? Ответь мне хотя бы!

Тишина. Лазаров пошёл за отвёрткой и выкрутил замок. Застыв перед дверью в нерешительности, он напоследок спросил:

— Леночка? Можно я войду?

Осторожно потянув дверь, Лазаров обнаружил страшную для себя картину. Вода в ванной стало красного цвета, на белой внешней стенки ванны застыли кровоподтёки.

— Лена! — завопил Лазаров. — Лена!

Лазаров бросился к бездыханному телу. Расплёскивая кровавую воду, он крепко обнял труп своей супруги и горько зарыдал.

— Лена, что ж ты… Зачем?

Со стиральной машинке на эту драму равнодушно взирало лезвие бритвы. Руки, исполосованные вдоль вен, безвольно повисли в воздухе.

— Леночка, солнышко, зачем же ты… зачем?! — рыдал Лазаров.

Поздняя ночь за стенами полиса выдалась холодной, хотя на голографических стёклах красовался красивый летний вид побережья Италии. Лазаров уже не мог плакать, в глазах закончилась влага. Он просто сидел в темноте на своей постели, обнимая труп. Внезапно по голографическому стеклу пошла рябь помех, и вскоре изображение полностью утонуло в белом шуме, наполняя комнату своим монотонным шуршанием. Раздался стук о металл. Кто-то стучал в дверь, видимо, не зная о существовании функции вызова на дверном терминале. От неожиданности Лазаров вздрогнул.

— Кого там чёрт принёс? — выругался он.

Аккуратно положив тело, Лазаров вяло поплёлся к двери. Взглянув на экран терминала, учёный никого не увидел в камерах по ту сторону металлической преграды.

— Кто там? — рявкнул Лазаров.

Снова раздался стук. Внезапно холодной дрожью по телу пробежалось осознание, что стучат не в входную дверь. Кто-то стучит по внутренней стенке шкафа, что стоит в зале. Лазаров медленно повернулся и сделал пару шагов в сторону зала. Кто-то, делая большие паузы, снова постучал.

— Я сплю, — прошептал Лазаров.

Гибкая дверца со скрипом отодвинулась вверх. Показалась чёрная рука, а за ней на пол беззвучно вывалился тёмный полупрозрачный силуэт, словно тающий в воздухе. Фантом поднял голову, и на Лазарова уставились пустые глазницы, из глубин которых исходил слабенький, еле заметный, свет. Лазаров застыл, словно статуя. Он не мог даже пошевелиться. Мозг, шокированный таким видением, даже забыл подавать сигнал лёгким, чтобы те дышали. Силуэт пополз в комнату, где лежал труп. Лазаров, преодолевая жуткую слабость в ногах, добрёл до кухни, дрожащими руками схватил нож и, выставив его вперёд, покрался в спальню. Послышался хрип.

— Лена? Это ты?

Раздался грохот, тело свалилось с кровати.

— Лен, ответь! Если это ты…

На свет выползло тело Елены. Неестественно дёргаясь, словно марионетка, оно поднялось, покачиваясь на стройных ногах. Кряхтя и стоная, будто каждый шаг давался с большой болью, тело двинулось в сторону Лазарова.

— Уйди! Пошло прочь!

Когда тело приблизилось, Лазаров воткнул в него нож, но это не оказало должного эффекта. В диком ужасе Лазаров выскочил из квартиры, пронёсся по пустым проспектам жилого сектора с прытью, не свойственной его возрасту. Лазарова обнаружил ночью патруль СГСО, вызванный жителями, услышавшими крики и звуки борьбы. Уже на рассвете он был доставлен в психиатрическую лечебницу «Дом Милосердия», где учёного, находящегося в состоянии глубокого помешательства и потрясения, поместили в палату с усиленным наблюдением.

Первые полтора суток он ничего не говорил, его взгляд был абсолютно пустым и безжизненным. Он не реагировал на речь, обращённую к нему, и легко подавался внешним физическим манипуляциям. Доктор предположил, что у поступившего сопор, и на протяжении нескольких дней Лазарова щипали, дёргали, а, иногда и били. Со временем его мимика стала реагировать на боль, мышцы лица сокращались от причиняемой боли, а зрачки стали реагировать на свет. К тому моменту, когда Лазарова привели в чувства, он ничего не помнил, как оказался здесь, и что тут делает. Несколько дней он жил в своём кошмарном воспоминании о той ночи, пока не обнаружил себя в одиночной палате.

За то время, что учёный находился в лечебнице, СГСО осмотрели, нашли застоявшуюся воду с кровью, кровоподтёки в коридоре, но самого тела не нашли. Все сошлись на мнении, что Лазаров убил свою жену, спрятал тело, после чего сошёл с ума. Его признали невменяемым, но доктор так и не смог переубедить своего пациента в том, что всё, о чём тот говорил, было ложным. Лазарову была предписана эвтаназия, так как его состояние не поддавалось лечению. В ожидании смерти Лазаров полностью вернул себе подвижное состояние, убирался в палате и коридоре своего крыла, чтобы хоть как-то себя отвлечь. Некоторые из пациентов его узнавали и шептали: «Это ты!». Человек, победивший смерть, сошёл с ума.

Когда до исполнения приговора оставался месяц, эти последние дни протекали в сладостном неведении касательно того, чем живёт внешний мир и что в нём происходит. Только клещи и черви, невесть откуда заползающие в лечебницу, свидетельствовали о наличии жизни за этими стенами. Из редких разговоров между санитарами и охранниками, что Лазарову иногда удавалось подслушать за уборкой, было ясно, что не один он безумен. Мир тоже постепенно сходил с ума. По каким-то неведомым причинам участились случаи каннибализма, а странная ментальная болезнь, полностью разрушающее в людях всё человеческое и низводящее их до состояния дикого зверя, распространялась. Всё чаще говорили о том, что мёртвые словно бегут от чего-то в мир живых, в надежде спастись от чего-то, и планета множилась призраками, о которых иногда вопили и пациенты.

Иногда, когда Лазаров оказывался поблизости возле некоторых больных, те хватали его за рукава больничной пижамы и шептали: «Ты тоже их видишь?». Как правило, Лазаров вырывал рукав и продолжал работать, но изредка он посматривал на отдалённые углы палат и коридоров, куда указывали дрожащие пальцы больных. И там он мог увидеть едва различимые, почти невидимые тёмные силуэты, словно ожившие тени, стоявшие в укромных закутках, чуть-чуть сверкающие своим слабым радужным гало.

Однажды в общую комнату робко зашёл пациент. Бросив на него мимолётный взгляд, Лазаров понял, что это новенький, здесь его раньше не было. Александру он был не интересен, а потому он сразу же отвернулся, погрузившись в свои мысли, но зато пациент узнал в посмотревшем на него выцветших глазах того, кто одолел смерть и дорого за это расплатился. Пациент подошёл к Лазарову и робко попытался заговорить:

— Привет.

Лазаров поднял голову.

— Ты мне?

— Ага. Ты же Александр Лазаров, да.

— Да. Чего ты хочешь от меня?

— Ой, какой ты нервный. Просто хотел найти адекватных людей здесь…

Повисла неловкая тишина. В телевизоре задорный голос беспечного мужичка радостно рекламировал новую кредитную программу: «…Кредитная программа „Второй Шанс“ позволит вам взять неограниченную сумму! Проживите эту жизнь, как король, а проценты платите в следующей! Торопись, предложение ограничено, не упусти свой шанс прожить одну жизнь достойно!». За красивыми слоганами последовал ускоренный голос всё того же мужичка, но из набора звуков Лазаров смог различить только одну фразу: «…услуги реинкарнации не входят в программу, все подробности уточняйте…».

— Кажется, это конец, — сказал незнакомец.

— Точно, — ответил Лазаров.

— Вся вселенная — единый разум. И вместо того, чтобы вникать его мудрости, мы хотим подчинить его. Поиграть в Бога… — продолжал болтать пациент. — Что бывает с человеком, когда одна маленькая навязчивая мысль начинает захватывать его разум? Человек сходит с ума. Его называют психом, и помещают в заведения, вроде этого. Но что будет, если сам Бог сойдёт с ума?

По телевизору в очередном выпуске новостей объявили о скором подключении единого планетарного компьютера «Яхве» к космическому разуму.

Однажды поздней ночью произошло серьёзное происшествие — вся лечебница сошла с ума. В палатах шумели пациенты, и сквозь свою закрытую дверь Лазаров слышал: «Нельзя спать!», «Они забирают наши тела во сне!», «Нет, прошу, нельзя спать! Разве вы не видите их?». По коридорам топали десятки ног охраны и санитаров. Изредка раздавались шлепки ударов о чей-нибудь живот или челюсть. Бедлам стих к рассвету. Когда новый день родился, врачи столкнулись с неожиданной проблемой. Почти половина всех пациентов лечебницы потеряла память о себе. Они не могли назвать своих имён и обстоятельств, при которых они были сюда доставлены. Но они прекрасно помнили другие имена, другие жизни, а некоторые говорили на языках, которых никогда не знали.

В своей палате Лазаров всё чаще находил червей и клещей, поэтому старался не спускаться на пол со своей койки. Его полнили недобрые чувства, словно давнишние неприятные воспоминания и ассоциации всплывали в памяти. В один из последних дней к нему в палату вошёл его лечащий врач с таким выражение лица, будто он сам является пациентом этой лечебницы. Без лишних слов он подошёл к койке, сел на ней и расплылся в безумной ухмылке.

— Оно рядом. Уже близко. Болезнь Господа, его расшатанный рассудок. И ты, и подобные тебе, все виновны в этом.

Не сказав ничего больше, доктор вышел, оставив обескураженного Лазарова наедине со своими словами, повисшими в душном воздухе палаты.

До исполнения приговора оставались считанные дни, наполненные диким страхом, граничащим с первобытным ужасом, но то был не страх перед смертью, а томительные ожидания чего-то, что вот-вот произойдёт, и чего никак нельзя ни отсрочить, ни избежать. Нельзя было точно сказать, когда это произошло, когда навязчивая фантазия под названием «человек» попыталась захватить космический разум, подчинить его своей воли, но безумие охватило вселенную, а ведь мысли Господа только-только начали путаться.

Пробуждение было внезапным. За дверью одиночной палаты психиатрической лечебнице стоял дикий вой, визг и крики. Постепенно эта какофония стихала, превращаясь в сдавленные стоны и еле различимые мольбы о помощи. За мутным зарешёченным окном стояла густая, почти физически ощутимая тьма, в которой парило множество глаз, следящих за маленькой сжавшейся на своей грязной койке фигуркой Лазарова. В этих бездонно чёрных глазах, покрытых красной паутиной лопнувших капилляров, горели дикие огни древней первобытной злобы и неутолимого голода.

Лазаров кусал свои руки до крови, выламывал себе пальцы, делал всё, чтобы, наконец, проснуться, но кошмар не отпускал его. Не в силах выдержать взгляд многоглазого бесформенного Нечто, Лазаров слез на грязный пол, аккуратно прокрался к двери и слегка толкнул её. Дверь поддалась, с мерзким скрипом давно не смазывавшихся петель открывая картины забрызганных жидкими испражнениями и кровью коридоров лечебницы. В этой зловонной жиже копошились неизвестно откуда взявшиеся черви, которых давили исхудавшие измождённые тела обитателей лечебнице, корчившихся на полу от болей, вызванных некой кишечной инфекцией. Грязные их ногти драли кожи, расчёсывали раны в попытках убрать от себя клещей, мерзкими грязно-серыми гроздьями облепивших живых и мёртвых.

Лазаров, осторожно переступая через тела, побрёл в сторону выхода из этого крыла лечебницы, как вдруг позади него одно из тел приподнялось и завыло, казалось, на весь свет:

— Ты! Это ты виноват! Я знаю! Это ты!

Тело, шлёпая руками о холодную зловонную жижу, разгребая кучи червей, поползло в сторону Лазарова.

— Это он виноват! Слышите? Это он! — хрипело ползущее тело.

Его гневные хрипы и рёв подхватили и остальные живые. Стоная и подвывая от боли, они двинулись в сторону Лазарова. Кто-то пытался подняться и преследовать виновника всех бед на своих тонких ногах, но пройдя пару метров, обессиленное тело падало и продолжало преследование ползком.

Лазаров в ужасе попятился, но тут его ногу обхватили костлявые грязные пальцы.

— Это ты виноват! — шипело тело, вцепившееся в штанину больничных брюк.

— Пошёл прочь! — крикнул Лазаров, и пнул другой ногой по тощему лицу.

Хватка моментально ослабла, а из носа того, кто секунду назад держал Лазарова за штаны, хлынула кровь. Лазаров побежал прочь к решёткам, отделявшим его от свободы. На его счастье, они были открыты. Но из-за угла выполз здоровенный обрюзгший санитар.

— Ублюдок! Это ты! Ты должен умереть! — взревел санитар.

Лазаров, попятившись назад, влетел в ближайший кабинет, двери которого он стал лихорадочно баррикадировать ближайшей мебелью. Тяжело дыша, Лазаров с ужасом смотрел, как постепенно сокрушаются хлипкие стены его убежища под ударами яростной топы и санитара-исполина. Сзади раздался спокойный голос, от которого Лазаров подскочил на месте.

— Ну, настал час расплаты?

Сзади сидел врач. Одна его рука свободно лежала на столе, другая же сжимала скальпель. Из пустых глазниц устремлялись к подбородку засохшие тёмные струи крови.

— Порой, ослепнуть, не такое ужи и великое горе, не так ли, Александр Григорьевич?

Дверь начала поддаваться, ещё немного, и разъярённая толпа полуживых остатков человечности окажется внутри.

— Как ваше самочувствие? Я, вот, ощущаю себя прекрасно. После того, как вас убьют, я ещё несколько дней смогу питаться вашим телом.

Баррикада сдалась, под напором толпы, и орда грязных истощённых тел, измазанных калом и кровью, увешанная гроздьями напитавшихся клещей, ворвалась внутрь, обрушив всю свою ярость на Лазарова. Толпа била его, рвала ему кожу грязными ногтями, выдавливала ему глаза, и, наконец, Лазаров стих. Толпа продолжила свои страдания, и только доктор, вырезавший себе глаза, ещё долго был сыт.