Схема СУ-ДЖОК

Холст стоял лицом к стене.

Анна смотрела на его оборотную сторону уже сорок минут, сидя на табурете посреди мастерской, и в этом перевёрнутом мире подрамник казался ей единственно правильной конструкцией — честные деревяшки, скреплённые скобами, никакого намёка на будущее. Лицевая сторона, загрунтованная в три слоя, ждала первого мазка уже третью неделю, и за это время Анна успела возненавидеть её с той особой интимной злобой, на которую способен только человек, чья профессия — делать видимое.

Пальцы правой руки лежали на колене, бессмысленные, как пять отрезанных нитей. Она попыталась сжать их в кулак: получилось вялое, невнятное движение. Кисть слушалась, но без охоты, словно выполняя просьбу, которая ей глубоко безразлична.

В комнате пахло лаком, пылью и остывшим кофе. Петербургский сентябрь за окном не давал света: давал только сырость, которая просачивалась сквозь рамы и делала краски на палитре похожими на застывшую кровь. Анна перевела взгляд на мольберт, потом на свои руки, потом снова на мольберт. Жест повторялся, как заевшая пластинка.

Телефон на подоконнике завибрировал. Анна не двинулась. Вибрировал телефон долго, настойчиво, потом смолк и через минуту начал снова.

— Ань, ты где? — голос Ларисы в трубке был бодрым до оскомины. — Я тебе вчера схему кинула, посмотрела?

— Какую схему.

— Ну ты даёшь. Су-Джок. Я же тебе говорила. Корейская система, точки на кистях и стопах. Я сама вчера на вебинаре была, такой разбор, Ань, там женщина с поясничным…

— Ларис, я художница, а не массажистка.

— А при чём тут это? — Лариса говорила с той снисходительной энергией, которая появляется у людей, нашедших панацею. — Тебе даже выходить никуда не надо. Просто надавить на нужные зоны. Подручными средствами, вообще без специального инвентаря. Спица вязальная есть? Резинка для волос?

— Должна быть.

— Ну вот. И какая-нибудь пупырчатая штука, знаешь, от бигудей, например. Там по схеме видно. Я тебе сейчас перешлю.

— Ларис…

Но Лариса уже сбросила вызов, и через секунду пришло сообщение: фотография кисти руки, расчерченной на зоны, с точками, пронумерованными и подписанными иероглифами. Анна посмотрела на экран, потом на свою правую руку, лежащую на колене.

Пальцы по-прежнему не слушались. Анна нехотя вспомнила, что где-то в кармане халата была спица...

Она встала, прошлась по мастерской, стараясь не смотреть на холст. Пол был заставлен коробками с красками, банками из-под олифы, старыми рамами. В углу на стуле висел халат. Анна сунула руку в карман, вывернула его: пусто. В другом карманенашласьстарая мятная конфета, засохшая до каменного состояния.

Вязальной спицы не было.

Она обыскала ящики стола, заглянула под диван, перерыла коробку с нераспакованными кистями. Спица — та самая, бабушкина, стального цвета — исчезла, словно её никогда и не существовало. Анна выпрямилась, выдохнула сквозь зубы и обвела комнату взглядом.

Взгляд упал на стакан с кистями.

Среди них — тоненькие синтетические, щетинные флейцы, старая колонковая, которую она берегла для особых работ. И одна кисточка совсем маленькая, с номером ноль, которую Анна не брала в руки уже года два. Ручка у неё была длинная, деревянная, заострённая на конце: чтобы лучше вынимать из стакана, объяснял когда-то продавец в магазине.

Анна вытащила кисточку, провела пальцем по кончику. Остриё было достаточно острым, чтобы чувствоваться, но не настолько, чтобы поранить кожу.

— Сойдёт, — сказала она вслух и не узнала свой голос: хриплый, сломленный.

Резинку для волос она нашла на батарее: чёрную, уже потерявшую упругость, сбившуюся в комок. А пупырчатую пластиковую трубочку от бигудей, сомнительного розового цвета, о существовании которой Анна и не вспоминала последние лет пять — на подоконнике, среди засохших кистей...

Анна снова открыла телефон. Фотография кисти была размечена странными линиями: вот здесь, на тыльной стороне, позвоночник; здесь, на возвышении под большим пальцем, грудная клетка; здесь, в центре ладони, живот . Лариса говорила что-то про систему «насекомого» на пальцах, но Анна не слушала. Ей нужна была простая точка, та, которая уберёт онемение.

Она взяла кисточку заострённым концом вперёд.

Металл обоймы был холодным, дерево гладким, и это ощущение простое, без претензий, почему-то заставило Анну замереть. Она перевернула руку ладонью вверх, потом обратно. Схема подсказывала, что точки соответствия внутренним органам находятся и на ладони, и на тыльной стороне .

Кончик ручки коснулся кожи между пястными костями: осторожно, почти с опаской.

Боль пришла мгновенно, но не та, которой она боялась. Не ломота в суставах и не усталость мышц, а острая, чистая вспышка, похожая на укол иглы, но глубже, плотнее. Анна дёрнула руку, потом, облизнув губы, приставила остриё снова.

Надавила сильнее.

Вспышка повторилась, а за ней пришло что-то ещёболее странное и незнакомое: чувство, что внутри ладони, под кожей, что-то сдвинулось, словно заржавевший механизм сделал первый оборот. Анна выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание.

За стеной кто-то прошёлся тяжёлыми шагами.

Анна замерла, прислушиваясь. Сосед, тот, который въехал месяц назад, ходил по комнате размеренно, иногда останавливаясь, и в этих остановках было что-то откровенное, почти бесстыдное: человек слушал тишину с её стороны так же внимательно, как она слушала его.

Анна опустила кисточку на стол. Ладонь горела.

Она посмотрела на схему в телефоне, потом на оставшиеся предметы: резинка на батарее, трубочка на подоконнике. Лариса сказала “подручными средствами”. Кисточка, резинка, пупырчатая трубочка. Всё это выглядело как бред, как попытка вылечить творческую смерть через детский конструктор. И в то же время Анна чувствовала на ладони точку, которая минуту назад была просто куском кожи, а теперь стала чем-то иным: живой, болезненной, настоящей.

Она встала, подошла к мольберту и резко повернула холст лицом к себе.

Грунтовая поверхность молчала. Анна провела по ней пальцами: теми самыми, которые не слушались. Прикосновение было сухим, никаким.

— Ну и ладно, — сказала она.

За стеной шаги стихли. Анна взяла кисточку, села обратно на табурет и снова нашла ту точку на кисти. На этот раз она не давила, а просто держала остриё на коже, чувствуя, как холод дерева превращается в тепло, а тепло пульсирует в такт сердцу.

В комнате темнело. Петербургский день кончился, даже не начавшись.

Анна включила настольную лампу, и её луч выхватил из полумрака только руки: правую с зажатой кисточкой, левую, лежащую на колене. На стене от них падала тень, похожая на сплетение корней.

Анна ещё раз посмотрела на схему. Точка на тыльной стороне кисти, между пястными костями, — соответствие позвоночнику . Спина болела давно, но сейчас боль казалась не физической, а какой-то другой, разлитой по всему телу, как свинец.

Остриё ручки вошло в кожу снова. Анна закрыла глаза.

За стеной шаги возобновились, и в этом ритме — её дыхание, его ходьба, холод дерева и живой жар под ним — вдруг почудилось что-то похожее на музыку, которую она не слышала уже очень давно.

Открыв глаза, она посмотрела на холст.

Он по-прежнему молчал. Но впервые за три недели Анне показалось, что е молчание холста не приговор, а пауза.