Шёпот из бирюзовой бездны

Мне, хранителю немых и безумных истин, чей разум заглянул в те бездны, куда само Время боится ступить, поручено поведать вам эту историю. Но спешу предупредить, о читатель: есть знание, которое не обогащает, а иссушает душу; есть истины, от которых леденеет кровь и рушится фундамент мироздания, столь тщательно выстроенный нашим жалким рассудком. Человек – песчинка на ветру бесконечности, и его наука, его дерзновенные попытки постичь непостижимое – это всего лишь детский лепет в гробовой тишине вечности. И горе тому, кто услышит Ответ на свои вопросы. Ибо этот Ответ сведёт с ума, оставив лишь дрожащий, беспомощный комок жалкой плоти, навеки отравленный видением той чудовищной правды, что скрывается за завесой привычной реальности.

Теперь, когда предупреждение высказано, я обращаю свой взор к берегам Азовского моря, к городу Мариуполю, что отстраивался заново в первые годы новой, светлой эпохи. Гражданская война отшумела, и власть Советов, твёрдая, но справедливая, несла трудящимся мир, порядок и освобождение от мракобесия прошлого. Но есть тени, которые не развеять даже самым ярким светом разума. Тени, что копошатся в глухих уголках земли, в забытых людьми местах, поджидая часа, когда любопытство или заблуждение вновь отворят им дверь в наш мир.

…Азовское море в тот год было подозрительно спокойным и удивительно бирюзовым. Рыбаки из приморских посёлков, что раскинулись меж Мариуполем и Ялтой, шептались, что вода «не такая». Она была неестественно тёплой для поздней осени, и от неё исходил сладковато-солёный запах, непривычный и тревожащий. Уловы были скудны, а то, что попадалось в сети, порождало оторопь: рыбы с лишними плавниками, слепые, с чешуёй странного, почти металлического отлива.

Именно в это время в Мариуполь прибыл молодой учёный-ихтиолог из Ленинграда, товарищ Артём Воронов. Он был послан Наркоматом просвещения с благими целями – изучить восстановление рыбных запасов в условиях нового, планового хозяйства и помочь местным рыболовецким артелям. Воронов, человек новой формации, материалист до мозга костей, видел свою задачу в том, чтобы избавить отсталое население от предрассудков и суеверий, заменив их ясным светом научного знания.

Ему предоставили кабинет в только что отстроенном здании райисполкома, работу всячески приветствовали и поддерживали местные власти, видевшие в нём проводника прогресса. Первое время Воронов с энтузиазмом каталогизировал уловы, брал пробы воды, беседовал со старыми рыбаками. Большинство из них, ощущая поддержку новой власти, охотно шли на контакт, но стоило завести речь о последних странностях моря, как в их глазах появлялась непроглядная тьма, а речи становились путанными и обрывистыми.

Один старик, дед Захар, грек по происхождению, чей род жил на этих берегах испокон веков, отвёл взгляд и пробормотал, глядя на бирюзовую гладь: – Это оно просыпается… Из глубин. Его трогать не надо. Его гневить нельзя. Раньше знали, камнями задабривали, в полнолуние… Теперь забыли. А оно – помнит.

Воронов отмахнулся от этих слов как от пережитка дремучего прошлого. Однако его научный интерес был подогрет. Что за природный феномен мог вызывать такие аномалии? Он запросил доступ в городской архив, желая изучить старинные метрики и судовые журналы. Работники архива, сознательные граждане, с готовностью пошли навстречу просвещённому запросу.

Среди пыльных фолиантов и свитков Воронов нашёл не то, что искал. Его внимание привлекла пачка писем и дневников на странном диалекте, смеси греческого, татарского и русского, принадлежавших некому купцу-раскольнику XVIII века. Тот описывал «курганы не из земли, а из отполированного морского камня», что находились на самом берегу, куда море порой не доходило, а порой заливало с головой. Он писал о «бирюзовых идолах» с неестественными, вытянутыми чертами, которых местные жители почитали как «старших», принося им дары. Самое же жуткое упоминание было о «Книге Приливов» – манускрипте, будто бы написанном не чернилами, а веществом, похожим на застывшую морскую пену. Купец утверждал, что тот, кто прочтёт её, услышит «зов глубины» и обретёт «знание древнее звёзд», но цена будет ужасна.

Воронов счёл это бредом суеверного человека. Но зерно сомнения было посеяно. Он начал замечать, что узоры на бирюзовой воде, если смотреть на них под определённым углом, складываются в гипнотические, геометрически невозможные фигуры. По ночам ему стали сниться сны, в которых он медленно шёл по морскому дну навстречу циклопическим руинам города из зеленоватого камня, а с башен доносилось мерное, монотонное гудение, похожее на звук гигантской раковины.

Его нервозность не ускользнула от внимания председателя местного ЧК, товарища Кравченко, человека умного и преданного делу революции. Вызвав учёного к себе, он не стал грозить, а по-отечески спросил о ходе работ. Воронов, смущённый, поделился своими находками, списывая всё на усталость и влияние местного фольклора.

Товарищ Кравченко выслушал внимательно и сказал: – Товарищ Воронов, наша задача – вырвать народ из тьмы невежества. Но есть тьма иная, древняя, досоветская, досоциальная. Она не в классовой борьбе, а в самой природе, в тёмных углах сознания. Мы должны бороться и с ней, но не любопытством, а твёрдостью духа. Не ищите то, что лучше бы осталось забытым. Стройте новое, вместо того чтобы копаться в гнилом старье.

Но было уже поздно. Научная одержимость, подпитанная тайной, овладела Вороновым полностью. Он узнал, что часть архива, связанная с раскольниками, была изъята из старой библиотеки купцов-меценатов. Внутри неё могла быть и та самая «Книга Приливов». Обойдя все инстанции, он добился разрешения на осмотр запечатанного подвала того самого купеческого особняка, где теперь размещался детский клуб.

В сыром, пропахшем плесенью и солью подвале, под грудой сгнивших мешков, Воронов нашел её. Не книгу в привычном понимании, а стопку тонких, гибких пластин из перламутра или слюды, испещрённых теми самыми гипнотическими знаками, что он видел на воде. Текст светился слабым бирюзовым светом.

И он начал читать. Не буквы, не слова – он воспринимал идеи напрямую, разум погружался в пучину немого, безвозрастного знания. Он постигал геометрию неэвклидовых пространств, видел историю Земли, где по бирюзовым равнинам ходили существа неописуемой формы, а города их простирались и в море, и на суше, и в измерениях, о которых человек не смел и помыслить. Он узнал, что существа не ушли, а спят, ожидая часа, когда звёзды сойдутся в нужной последовательности, и их город У’РНОЛ’ХХА выйдет из-под воды.

А потом он услышал Зов. Он исходил не из книги, а из самого моря, из каждой его капли. Это был монотонный, заунывный звук, обещавший освобождение от бренной телесной оболочки, слияние с вечной, холодной бездной…

Товарища Воронова нашли недалеко от берега на рассвете. Он сидел по пояс в воде, качаясь в такт тихим волнам, и беззвучно шептал, уставившись пустыми глазами в горизонт. В руках сжимая несколько перламутровых пластин. При попытке забрать которые, он забился в немой, но яростной истерике.

Его перевезли в больницу. Врачи лишь разводили руками. Разум был мёртв, выеден изнутри чем-то, что не поддавалось диагнозу.

Товарищ Кравченко лично приехал на склад, куда поместили остальные находки из подвала. Он приказал всё тщательно упаковать, описать и отправить в особый архив в Москву, приложив гриф «Особой важности. Для служебного пользования специалистами Высшей психофизической лаборатории при ВЧК».

Перед отъездом он долго стоял на том самом берегу, глядя на обманчиво-спокойную, бирюзовую гладь Азовского моря. Лицо, обычно суровое и непроницаемое, выражало не гнев, не страх, а тяжёлую, каменную решимость. Он понимал, что враг бывает не только в лице белогвардейца или интервента. Есть враг куда более древний, бесформенный и ужасный. И борьба с ним только начинается. Борьба, в которой твёрдость советского человека, его воля к свету и порядку должны стать щитом против безумия, пришедшего из немых, беззвёздных бездн.