ШЁПОТ ИЗ ГЛУБИН

Всё началось с тишины. Не с падения или удара, а с пробуждения в белой, беззвучной комнате, где единственным эхом был стук моего собственного сердца. Когда я открыл глаза, я не знал, кто я. Моё имя — Артур Уинтроп — мне назвала медсестра. Мою историю — что я художник, что переехал в этот проклятый прибрежный городок Иннсмут год назад — мне рассказала Лидия.

Лидия. Моя жена.

Она появилась в тот же день. Высокая, с волосами цвета воронова крыла, собранными в строгий узел. Её кожа была бледной, почти фарфоровой, а глаза… её глаза были странного мерцающего оттенка, как чешуя на мели. Она вошла в палату, и воздух сгустился.

— Артур, дорогой, — её голос был шепотом, исходящим из глубины океана. Холодным, влажным, но бесконечно желанным. — Я так волновалась.

Она обняла меня, и её прикосновение вызвало не всплеск воспоминаний, а ледяную волну чего-то тревожного и пьянящего. Я принадлежал ей. Это было единственное, в чём я не сомневался.

Она забрала меня в наш дом на утёсе, на самом краю Иннсмута, где солёный ветер с Атлантики вечно стучал ставнями. Дом был мрачным викторианским сооружением, но внутри он был полон меня. Эскизы, картины — в основном портреты Лидии. Лидия у окна. Лидия на фоне бушующего моря. На всех картинах её глаза были написаны с одержимой точностью. Я часами смотрел на них, пытаясь поймать ускользающую память. Она уходила, как сквозь пальцы вода.

Лидия была идеальной женой. Заботливой, терпеливой. Но по ночам её идеальность давала трещину. Я просыпался от кошмаров, в которых тонул в зелёной, бездонной пучине, а с глубины доносилось пение — низкое, гортанное, состоящее из звуков, которых не должно существовать. И каждый раз, просыпаясь в холодном поту, я видел, что её половина кровати пуста. Я находил её в гостиной, стоящей у огромного окна. Она не двигалась, лишь смотрела в ночь, и её губы шептали что-то в такт шёпоту волн.

— Мне снятся сны, Артур, — говорила она утром, её холодные пальцы поглаживали мою ладонь. — Сны о нашей любви. Она вечна, как море.

Я верил ей. Я должен был верить. Потому что альтернативой была бездна незнания.

Однажды, роясь в подвале в поисках старой папки с эскизами, я наткнулся на запертый сундук. Ключ висел неподалёку, на гвозде. Внутри лежали дневники. Мои дневники.

Я начал читать. Сначала это были записи восторженного художника, влюблённого в свою музу. «Лидия… её красота не от мира сего…». Но чем дальше, тем мрачнее становился тон. «Она не любит солнечный свет… её кожа всегда холодна… по ночам я слышу, как она говорит на странном языке».

А потом я наткнулся на запись, сделанную за неделю до моего «несчастного случая».

«Я знаю слишком много. Я видел её настоящую семью. Они приходят из моря. Эти высокие, тощие фигуры с блестящей кожей и не моргающими глазами. Они называют её принцессой. Они ждут чего-то. Ждут нас. Она говорит, что наша любовь откроет врата. Я сойду с ума. Я должен решить. Сегодня ночью».

Последняя страница была испещрена одним словом, выведенным дрожащей рукой: «Глубоководные. Глубоководные. Глубоководные».

Ледяная рука сжала моё сердце. Я сидел в пыльном подвале, а мир рушился. Лидия не была человеком. Наш брак был частью древнего, ужасающего ритуала.

Я поднял глаза и увидел её. Она стояла на ступеньках, загородив выход. В полумраке её серебристые глаза светились мягким фосфоресцирующим светом.

— Ты должен был вспомнить сам, Артур, — её голос потерял притворную теплоту, теперь он был чистым ужасом глубины. — Ритуал не будет полным, если ты не примешь свою судьбу добровольно. Память — ключ.

— Какую судьбу? — мой собственный голос сорвался до шепота.

— Нашу, — просто сказала она. — Ты был избран. Твоя душа, твоё искусство… они привлекли нас. Ты напишешь наш портрет, портрет новой эпохи. А я дарую тебе бессмертие в объятиях Глубин.

Я попытался броситься к запасному выходу, но ноги не слушались. Воздух наполнился тяжёлым, сладковатым запахом гниющих водорослей. Я рухнул на колени, и сознание снова поплыло.

Я очнулся не в своей постели. Я лежал на холодном каменном полу в гроте под домом. Сводчатый потолок был покрыт фресками, изображавшими гибридов людей и рыб. В центре пещеры был бассейн с неестественно тёмной водой.

Лидия стояла у бассейна. Она сбросила своё платье, и я увидел её настоящую форму. Её кожа ниже шеи была покрыта мелкими, переливающимися чешуйками. Между пальцами натянулись тонкие перепонки. Она была чудовищна. Она была прекрасна.

Вокруг, из тёмной воды, медленно появлялись другие. Высокие, сгорбленные фигуры с влажной кожей и выпученными, не моргающими глазами. Глубоководные.

— Пришло время, возлюбленный, — пропела Лидия. — Воды Забвения забрали твою старую жизнь. Воды Памяти вернут тебе твою истинную сущность.

Один из Глубоководных протянул мне зеркало из отполированного чёрного обсидиана. Я увидел своё отражение — испуганное лицо Артура Уинтропа. Но затем, по мере того как гортанное пение существ заполняло пещеру, черты стали расплываться. Кожа стала бледнее, глаза… мои глаза стали приобретать тот же мерцающий, серебристый оттенок, что и у Лидии. Из моей гортани вырвался звук, которого я никогда прежде не слышал.

Воспоминания хлынули лавиной. Не воспоминания Артура-художника, а воспоминания, которым были тысячи лет. Я видел затонувший город. Я слышал зов. Я был одним из них, младшим принцем. Моя человеческая жизнь — всего лишь этап плана. Амнезия была не проклятием, а ритуалом очищения.

— Ты вспомнил, — голос Лидии был полон любви. Древней, холодной и безраздельной, как сама бездна. — Теперь мы будем править вместе.

Глубоководные принесли мой мольберт и краски. Лидия жестом указала на огромную, пустую стену пещеры.

— Теперь, когда ты пробудился, заверши нашу картину, мой повелитель. Напиши наше грядущее царство. Твой шедевр откроет врата окончательно.

Я взял кисть. Моя рука двигалась сама собой, ведомая знанием, которое было не моим. Я рисовал не на холсте, а на самой реальности. Я изображал Иннсмут, поглощённый волнами, и существ, выходящих из пучины. И в центре — нас с Лидией.

Но в самый разгар работы, когда краски на стене начали светиться, я увидел последний фрагмент памяти. Не Глубоководного принца, а человека. Артура Уинтропа. Того, кто добровольно согласился на это. Не из-за любви, а из-за жажды бессмертия. Я сам искал их. Я заключил сделку. Моя амнезия была моей собственной просьбой — чтобы моё человеческое слабоволие не помешало Великому Деланию.

Я не был жертвой. Я был архитектором.

Я закончил картину. Пещера содрогнулась. Каменная стена растаяла, открывая портал в бушующую реальность.

Лидия подошла ко мне и взяла мою теперь уже холодную, перепончатую руку.

— Начинается наша вечность, — прошептала она.

Я посмотрел на врата в ад, которые помог открыть, и почувствовал не ужас, а ликование. Любовь Лидии была моим приговором и моей наградой. И мы шагнули в грядущую тьму, чтобы вместе править руинами мира.