Шёпот Культа Танатоса

Он стоял перед старым домом. Таким же, как в памяти: поскрипывающим от времени, потемневшим от бесчисленных дождей, но родным до самой боли. Покосившаяся дверь, дрожащая от порывов ветра, казалось, затаив дыхание, ждала его все эти долгие годы. Воздух был густым и влажным, пахнущим сыростью и чем-то безвозвратно утраченным — тем особенным запахом дома, в который возвращаешься не спустя годы, а спустя целую вечность.

Он вернулся.

За дочерьми.За женой. За осколками своей разбитой жизни.

С замиранием сердца он толкнул дверь. Дребезжащий скрип разорвал тишину — тот самый, из далёкого, солнечного прошлого. И будто по мановению волшебной палочки, из самого света навстречу ему бросились две маленькие фигурки. Две части его души. Его дочурки, словно сошедшие со страниц детской сказки: в лёгких платьицах, с растрёпанными от бега волосами и сияющими от счастья личиками.

«Папа! Папенька! Ты вернулся!»

Он опустился на колено, широко раскинув руки, и они влетели в его объятия, прижавшись к груди с такой силой, будто боялись рассыпаться в прах. Их волосы пахли ванилью и летним утром, а их голоса звенели, как самые нежные колокольчики. «Папа, ты где был? Мы скучали, папа…» — шептали они наперебой, и в его глазах стояли слезы, которые он не смел проронить. Он был дома. Он снова был с ними.

А потом из кухни выглянула Она. Его единственная. Во фартуке, с ложкой в руке, с той самой улыбкой, что когда-то согревала его лучше любого солнца. Её карие глаза сияли тихим, безмятежным светом, в котором читались и радость, и покой. Каштановые волосы, как и прежде, мягко ниспадали на плечи.

«Ты вовремя, любимый, — сказала она с лёгкой, знакомой до боли усмешкой. — Твой суп почти готов».

Девочки не отпускали его, вцепившись в руки, в рубашку, будто опасаясь, что он снова исчезнет. Время остановилось, застыв в идеальной картине счастья. Он дышал этим миром — их смехом, её голосом, теплом домашнего очага.

Так оно и было. Каждый вечер. После работы он возвращался домой. К ним. К своему настоящему, единственному счастью.

…

Но всё это была лишь жестокая издевка сна.

Реальность же оказалась безжалостной и холодной. Он лежал на промозглой, пропитанной влагой земле, вцепившись пальцами в старый, изъеденный непогодами могильный холм. Под ним — три безмолвных креста. На каждом — высечены имена. Её. Их. Всех, кто составлял его мир.

Капли дождя, падавшие с небес, были похожи на бесконечные слёзы. Его руки судорожно дрожали, а губы беззвучно шептали их имена. Они ушли. Их забрали. Те ублюдки... отняли у него всё, оставив после себя лишь выжженную пустыню.

И теперь остался только он — один, наедине с глухой, безответной землёй, холодный и опустошённый до самого дна.

С одним-единственным, пронзающим насквозь вопросом: почему не я?