Шепот оборотня: Стая

Сергей Ярцев, вместе с бывшей женой — Светой, ехал уже не первые сутки до поселка Колотки. Пришлось пережить четыре пересадки на разных вокзалах, чтобы добраться вовремя. Мужчина изначально был удивлен, что до сих пор существует железнодорожная станция «Колоткина», до которой можно доехать на пригородном поезде. Поселок уже пару десятков лет был нежилым.

Станция выглядела слишком прилично. Спустившись на перрон по металлической раскладной лестнице, Сергей подал руку бывшей супруге, помогая спуститься.

Стоило женщине ступить на бетон, как холод начал пробираться под джинсовую куртку, а на ее единственные приличные замшевые туфли начала капать вода. Сергей отговаривал ее от мысли надевать каблуки в нежилую местность. Они ведь не в театр собрались. Здесь бы в пору не то, чтобы кроссовки надевать, лучше бы подошли походные ботинки. Однако, он считал, что лучше будет ловить бывшую жену на каждом ухабе, нежели ее вообще здесь не будет.

Стоило им покинуть поезд, как он тут же тронулся, оставляя Ярцевых вдвоем на пустой станции.

Погода стояла не самая приятная. Моросил мелкий дождик, ветер колыхал ветки деревьев, задувая светлые волосы женщины в ее лицо. В поселке стоял влажный туман. Возможно дело было в том, что на улице только половина пятого утра.

Сергей раскрыл зонт, подняв его над головой Светы. Она потратила последние полчаса поездки на сдержанный макияж. И, пожалуй, впервые за долгое время выглядела достаточно прилично.

Она закрутила волосы и впопыхах спрятала их под воротник куртки. Достала из кармана брюк золотую запечатанную пачку сигарет «Ява» и розовую зажигалку. Прикрывая огонь рукой, подкурила сигарету. Глубоко вздохнув, запрокинула голову назад и с облегчение выдохнула.

Она никогда не была утонченной, даже в день их знакомства — двадцать шесть лет назад. Грубые черты лица перекрывали легкие морщины, которые она так тщательно старалась замазать пудрой. Мужчина не понимал ее попыток скрыть возраст. Оба они были уже не молоды.

Они направились вдоль единственной асфальтированной дороги. Идти предстояло прямо и долго. Света осторожно вышагивала на каблуках, ни разу не оступившись. Самым странным было то, что дорога выглядела совсем новой. Ни единой трещины, свежая разметка. Будто только вчера уложили асфальт.

Они шли молча, рука об руку, впервые за долгие семь лет. И если бы не обстоятельства, можно было бы подумать, что это романтическая прогулка.

В Колотках Ярцевы не наткнулись ни на один целый дом. По пути встретилась только пара уже совсем развалившихся строений, по которым и не было понятно жилые это дома или муниципальные здания. Они добрались до возвышающейся над окрестностями четырёхэтажной постройки, явно нуждавшейся в ремонте.

Над входом в которую висел потертый баннер с надписью: «Краевая психиатрическая больница имени К. А. Чернышева».

Остановившись перед входной дверью, расположенной под провисшим навесом, они нерешительно смотрели на деревянную двустворчатую дверь, залитую уже не первым слоем коричневой краски. Света потянулась к ручке, а затем, посмотрев напуганными глазами на бывшего мужа, охрипшим от курения голосом, спросила:

— Рано еще. Наверное, закрыто?

Сергей разделял ее тревожность. Но ведь не затем они столько ехали, чтобы развернуться прямо у дверей? Он дернул дверь, которая, к слову говоря, открывалась с большим усилием.

Пусть путь занял не так мало времени, Сергей и не надеялся, что их смогут принять так рано. К удивлению, внутри было шумно: туда-обратно носились санитары и врачи. А в регистратуру была немалая очередь, которая вообще не двигалась. Странно, поселок до сего момента казался совсем безжизненным.

— Кто последний? — спросил мужчина, оглядываясь по сторонам.

Множество людей стояло в хаотичной очереди. Кто-то у самой регистратуры, кто-то сидел на металлических многоместных скамьях, некоторые перешептывались между собой о том, что к ним так никто и не подошел, что регистратура все еще не работает, хотя вокруг много персонала. «Они ведь уже на работе, могли бы и подойти».

Узнав, кто из многочисленных людей пришел перед ними, Сергей принялся ждать.

Он повернул голову к Свете, которая сейчас сжимала большую черную сумку из кожзаменителя. Она беспокойно оглядывалась по сторонам, то и дело поворачиваясь на каблуках.

Регистратура открылась только спустя час. За это время никто больше не подходил.

— Наверное, люди приезжают по расписанию поездов. Следующий будет только в десять, — предположил Сергей, но Света лишь слегка кивнула в ответ.

Вечная болтушка с момента их отъезда произнесла лишь пару фраз, больше связанных с поездкой, нежели с самим пунктом назначения.

Ему хотелось думать, что люди просто опаздывают, вместо того чтобы признать, что сюда больше никто не приедет.

Спустя пару часов они, наконец, стояли у окошка регистратуры. Перед ними осталась одна бабушка сильно преклонного возраста. Трясущиеся морщинистые руки держались за стойку:

— Скажите, мой внук жив или мертв? — Поправив ситцевый платок на голове, она медленно засунула руку в карман и достала оранжевый носовой платок, чтобы вытереть слезы с глаз. — Я просто хочу найти своего мальчика. Я не могу ходить по улице — вижу его в каждом мальчике.

Сергей почувствовал, как отчаяние витало в воздухе и казалось осязаемым. Его сердце стучало настолько громко, что он взглянул на Свету, уверенный, что ей тоже слышно. Но женщина, как и все вокруг, делала вид, что это не ее дело. И они были правы — это личное дело каждой семьи.

— Назовите имя и возраст, — равнодушно ответил мужчина.

— Тринадцать лет, Дима Смеянов.

Бабушке выдали какие-то документы и направили в кабинет. Теперь пришла их очередь.

За оргстеклом сидел здоровенный смуглый мужчина в голубой медицинской форме, ростом почти под два метра. Он больше напоминал разнорабочего, нежели медперсонал.

У него были сильные руки, и Сергей не мог избавиться от ощущения, что, если что-то пойдет не так, этому громиле не составит труда их удержать.

— Здравствуйте, — наклонившись к окошку, начал Сергей. — Мы приехали за сыном.

— Назовите имя и возраст, — мужчина повторил набившую оскомину фразу.

— Ярцев Илья Сергеевич, одиннадцать лет.

— Документы.

Сергей суетливо достал свой паспорт из нагрудного кармана, затем повернулся к Свете, которая уже второпях рылась в сумке в поисках документов.

Мужчина поднялся со стула и принялся искать карточку на полке за спиной. А затем, вернувшись на место, посмотрел на бывших супругов исподлобья, потер нос и передал им карточку с информацией о ребенке и свидетельство о рождении.

— Вам нужно в двенадцатый кабинет, к главврачу. Это направо по коридору.

Сергей поблагодарил его и вместе с бывшей женой направился к кабинету.

Главврач — Глеб Алексеевич — сам уже был не молод. Молчаливо потирая очки, он выдал им рассчитанный на год рецепт на препараты, несколько блистеров с таблетками и медицинскую карточку, в которой вряд ли было хоть слово правды, но к которой были прикреплены полис обязательного медицинского страхования и СНИЛС.

— Вам нужно прикрепить ребенка к краевой поликлинике номер двенадцать до конца июля, — выдохнул старик осиплым голосом.

— Хорошо, — кивнул Сергей, положив руку на дергающееся колено Светы. Она легонько дернулось, но ничего не сказала.

— Также хочу напомнить, что вам нельзя вывозить его из края.

— Да, — суетливо ответил мужчина, — мы уже сняли дом в Руденовске. Там и поселимся.

— И просьба не забывать о подписанном соглашении, во избежание каких-либо проблем.

— На этом все? — обеспокоенно спросила Света, слегка наклонившись вперед, сцепив руки в замок.

— Да. Подойдете в регистратуру, укажете новый адрес проживания, отдадите вот это, — Глеб Алексеевич пододвинул к ней какую-то бумажку, — и санитар отведет вас к сыну.

— Он здоров? — голос сорвался на хриплый шепот. Вопрос, который копился месяцами, вырвался наружу.

Главврач пожал плечами, избегая ее взгляда.

— Стабилен. Свидетельство о рождении вам уже отдали?

— Да, — торопливо ответила женщина. — Но что поменялось?

Помотав головой, старик с причмокиванием облизал нижнюю губу, потер дряблый кадык, хлебнул воды:

— Что вы имеете в виду?

Сергей был готов поспорить, что голос врача почти дрогнул на этом вопросе. Подойдя к жене со спины, он положил руки ей на плечи и, едва улыбнувшись, пожал плечами:

— Так ли это важно, милая?

Женщина подняла голову, посмотрела на бывшего супруга и на долю секунды о чем-то задумалась, затем снова посмотрела на врача:

— Мы не один месяц обивали все пороги, чтобы его забрать. А теперь вы так просто его отдадите?

— Не знаю, что вы хотите услышать, — опершись о стол руками, он сложил их в замок. — Нам перекрыли финансирование, проект заморозили. Все рекомендации — на бумаге.

Повисла тишина. От сквозняка, проникавшего сквозь щели в стенах, по спине Сергея пробежал холодок. Он, положивший руку на плечи жены, почувствовал, как ее напряжение передается ему.

— Пойдем, — тихо сказала она, первой поднимаясь с потрепанного стула.

Очереди в регистратуре больше не было. Множество посетителей и персонала носились туда-сюда. Мужчина за окошком посмотрел на бумажку, что Ярцевы передали от главврача, и усмехнулся:

— Паш, — обратился он куда-то за спину супругам, — в триста вторую пришли. Есть бумажки.

Из-за угла выглянул тощий мужчина в грязном халате. Его морщинистое лицо было серым и неживым. Он скользнул взглядом по Сергею и Свете, задержавшись на них лишь на мгновение, после чего уставился на бумаги, полученные через окошко регистратуры.

— Это ваши? — спросил он хриплым голосом, не глядя на них.

Света кивнула, не в силах произнести ни слова.

— Тогда за мной.

Парень в халате, которого, видимо, звали Пашей, развернулся и пошел по коридору. Ярцевы переглянулись и последовали за ним. Света теперь выглядела чуть более решительно, хоть и все еще оставалась немного дерганной.

Регистратор хмыкнул и откинулся на спинку стула, наблюдая за ними с нескрываемым презрением.

Пока они шли, коридор становился все более мрачным и запущенным. На стенах виднелись трещины, краска осыпалась, обнажая голый бетон. Запах был тошнотворным — смесь сырости, хлорки и чего-то гниющего.

Паша остановился перед дверью без номера. По обе стороны от нее, прислонившись к стене, стояли два мужчины в темно-зеленой камуфляжной форме. На груди — бронежилеты, на плечах — короткие автоматы Калашникова с откинутыми прикладами, магазины обмотаны изолентой. Оба просто смотрели прямо перед собой, как манекены. Паша, не глядя на них, толкнул дверь и пропустил Ярцевых внутрь.

— Он здесь.

Сергей почувствовал, как у него похолодели руки. Они наконец-то добрались до сына. Но почему-то его это совсем не радовало.

Внутри находилось порядка сорока кроватей. Половина из них была занята детьми и их родственниками. В отличие от остальных помещений, палата выглядела относительно новой: бежевые, недавно окрашенные стены, пластиковые окна и двери, и кондиционер, которого мужчина не видел даже в кабинете главврача.

Многочисленные койки и постельное белье выглядели совсем новыми. По крайней мере те, что пустовали.

В углу рядом со входом, у единственной раковины стояла девочка. Она была ростом чуть ниже Сергея, но при этом очень худой, с длинными руками и ногами, которые казались непропорциональными телу. Она как-то суетливо оттирала руки, чем привлекала к себе внимание. Когда дверь за ними захлопнулась, девочка украдкой взглянула на них. Кожа вокруг ее глаза была темно-красной, с переходом в фиолетовый синяк, который уже начинал расползаться к виску. Местами проступали желтые оттенки. Сам глазной белок был ярко-красным: под конъюнктивой лопнули мелкие сосуды, и кровь растеклась неровными пятнами, особенно густо у внутреннего угла и снизу. Заметив на себе пристальный взгляд мужчины, девочка быстро отвернулась.

Все дети были чисто вымыты, острижены, одеты в казенную одежду — но в каждом движении, в каждом взгляде сквозила усталость, которую не скрыть никакой чистотой. Все в синяках и ссадинах. Кто-то лежал под капельницей. Они не улыбались. Не плакали. Не разговаривали с родными, которых в палате тоже было немало. Они просто сидели на кроватях, маленькие, потерянные.

— Ярцев! — громким командным голосом произнес Паша, ни один из детей не отреагировал. Мужчина закатил глаза, запрокинул голову назад и тяжело вздохнул. — Ну сколько можно уже? — пробубнил он себе под нос, а затем снова громко позвал: — Четыреста пятьдесят седьмой!

Из противоположного угла палаты вышел мальчик. Худой, как тростинка, с огромными карими глазами, которые казались единственным живым на бледном лице. На левой щеке красовались уже зажившие белые шрамы, переходящие на шею, а вот поперек переносицы глубокая царапина была явно свежей. Волосы его были острижены почти под ноль. На нем была слишком большая серая кофта с чужого плеча, рукава закатаны несколько раз, и штаны, подвязанные веревкой. Он шел босиком, осторожно ступая по холодному линолеуму.

Вид сына был не просто жутким — он приводил Сергея в ужас. Ярцев взглянул на бывшую жену. Ее лицо перекосило от вида хрупкого, потерянного, сгорбленного ребенка с неестественно безразличным выражением лица. Он не двигался, не произносил ни слова, его взгляд был устремлен в одну точку. И всего лишь на долю секунды мужчина задумался: а точно ли это его сын?

Паша подошел к мальчишке первым и, едва коснувшись его волос, как бы невзначай взъерошил их.

Затем, бросив на них мимолетный взгляд, пробормотал:

— Теперь ваш. Счастливо оставаться.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел.

Света первой начала подходить к сыну, и от стука каблука мальчишка невольно зажмурился, но остался стоять на месте. Женщина обернулась на бывшего мужа и стала двигаться медленнее. Она положила руку на его плечо, прощупывая, словно пытаясь понять, реально ли все это.

— Илюш? — едва слышно позвала она.

Мальчик вздрогнул, но не ответил. Он продолжал смотреть в пустоту. Сергей подошел ближе, присел рядом с сыном:

— Привет, — голос мужчины звучал тише обычного, нежный, будто бархатный.

В этот момент в палату ворвались два здоровенных санитара. Они тащили кричащую во все горло девушку, которая отчаянно пыталась вырваться из их хватки.

Какими бы здоровыми они ни были, вдвоем они с трудом сдерживали ее яростное сопротивление. Девушка извивалась, как змея. Ее крики разносились по палате. С трудом они дотащили ее до одной из свободных коек и начали пристегивать ремнями, фиксируя руки и ноги.

Крики становились все громче и надрывнее, но никого это не волновало. Остальные пациенты и их родственники словно окаменели, стараясь не обращать внимания на происходящее.

Сергей не раз в голове представлял эту встречу, но до сих пор не знал, что он может ему сказать. Это ведь не так просто. Подумать только: он не знает своего сына, а сын вообще его не помнит. Семь лет как-никак — не маленький срок.

— Эй, — снова позвал он сына, протягивая свою руку, — ты хочешь уйти отсюда прямо сейчас?

Мальчик еще секунд тридцать просто стоял и молчал. Казалось, что он вообще их не слышит. Как вдруг Илья поднял свою руку, повернул к себе ладонь и пристально посмотрел на нее, словно что-то обдумывая. А затем положил свою маленькую ручку в большую ладонь Сергея.

Сергей поднялся на ноги, колени предательски прохрустели. И вместе с сыном направился к выходу. Тяжело давалось осознание, что они могут так просто выйти из здания и уехать.

Они вышли из палаты. Дверь за ними захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом. Илья, до этого покорно шедший за руку, вдруг замер на пороге коридора.

Мальчик смотрел прямо на тех двоих мужчин с автоматами. Глаза его расширились, зрачки стали огромными, черными. Он медленно повернул голову, озираясь, будто искал другой выход, которого не было. Дыхание стало частым, прерывистым; Сергей почувствовал, как пальцы сына сжались до боли.

Один из вооруженных лениво оттолкнулся от стены. Ткнул стволом автомата в сторону коридора, дальше от входа в палату.

— Выходите с другой стороны, — голос глухой, без интонаций. — Прямо по коридору, налево, потом вниз по лестнице. Там пост. Покажете бумаги.

Он не спрашивал. Он приказывал.

Света сглотнула, ее лицо побледнело еще сильнее. Она взяла Илью за другую руку — теперь мальчик был между ними, как в тисках. Сергей кивнул, стараясь не смотреть на автомат.

— Понял. Спасибо.

Они молча пошли по коридору. Илья то и дело оглядывался назад, пока вооруженные не скрылись за поворотом. Только тогда он чуть расслабил плечи.

От прежней суеты здесь не было и следа. Тусклые энергосберегающие лампы отдавали холодом, впрочем, как и гуляющий по коридору ветер.

Коридор казался бесконечным. Слева — закрытые двери без номеров, справа — решетчатые окна. Впереди, у лестницы, уже маячил пост — такой же мужчина в камуфляже, с автоматом на груди.

Они спустились по скрипучей металлической лестнице на улицу. Дождь все еще моросил. Илья покорно пошел за ними, его взгляд был по-прежнему пуст, а плечи опущены. Он не смотрел ни на них, ни по сторонам — просто ставил одну босую ногу перед другой, словно марионетка, у которой обрезали не все нити.

Семья добралась до поста у выхода — импровизированной будки из бетонных блоков, где сидел равнодушный мужчина в той же камуфляжной форме. Он быстро оформил необходимые бумаги, не поднимая глаз от стола: штамп, подпись, отрывной корешок — и все. Ни слова, ни взгляда на ребенка. Только коротко кивнул в сторону ворот: мол, идите.

У выхода толпились дети и подростки от девяти до девятнадцати лет. Они курили, прислонившись к стенам, и сливались с клубящимся в воздухе дымом. Самое поразительное, что они курили вместе с санитарами, теми самыми людьми, чьей задачей было охранять их и заботиться о них. Санитары передавали пачки, прикуривали подросткам, шутили тихо, по-свойски — как старшие братья, а не надзиратели. Это выглядело дико, противоестественно и лишь усиливало ощущение, что они попали в какую-то извращенную версию реальности, где правила были перевернуты с ног на голову.

А затем семья заметила большой белый грузовик без номеров, припаркованный у бокового входа. Двери кузова были открыты настежь. На носилках в кузов несли тело ребенка — маленькое, завернутое в простыню, из-под которой торчали тонкие босые ноги с синюшными пальцами. Два санитара в перчатках двигались неспешно, привычно, как грузчики на складе.

По коже Сергея пробежал холодок. Он почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, а сердце бешено заколотилось в груди, отбивая отчаянный ритм. Он ведь знал, что это была не больница. Здесь не лечили. Здесь хоронили. Это был какой-то склеп, склеп для живых, медленно умирающих в ожидании неизбежного конца.

И хорошо, что теперь они могут увезти отсюда сына.