Шёпот падающих звёзд

Из покон веков люди любовались звёздами. Смотрели в небеса, гадая, что же таят эти яркие огни? Когда падала одна из ярких звёзд, выбиваясь из созвездия и оставляя золотистый шлейф на чёрном полотне неба, люди загадывали желания. Загадывали найти счастье и обрести мир. Но ни один человек на земле, ни один человек на свете даже не знал и не думал, что падающие звёзды — это души, души людей, спустившиеся с небес.

Когда на планете, в той или иной точке мира, зарождалась жизнь, одна из звёзд, самых ярких и самых светлых, падала на землю, даря свой одинокий свет новой маленькой жизни. Звёзды редко бывали парными, гордыми одиночками спускаясь с небес, они отдавали себя, чтобы стать чем-то большим в жизни, даря свет уже не с небес, а с земли. Но однажды, в одной из далёких вселенных, в самой одинокой и самой яркой галактике, родились две звезды. Они сияли ярче самого солнца, освещая дороги даже в самые тёмные ночи. Они горели белым светом, настолько ярким, что вся вселенная сияла, отдавая свои белые лучи далёким планетам и галактикам. Рождённые в созвездии Ангела, парные звезды были настолько священными для людей, что земные существа и внеземные, все те, кому они дарили своё свечение, дали им имена, словно детям, детям богов.

Растус, что означало — Любящий, и Перенна, значением которой являлась сама Вечность, были рядом из покон веков, создавая одну целую линию, соединяя крылья созвездия. Их никогда не могли представить друг без друга, они шли через века и года, обгоняя свет других звёзд, пока в одну тёмную беззвездную ночь Перенна не начала медленно гаснуть. Её свет уже не был так ярок и долог, Растус затмевал её своей красотой и величием, поэтому он тоже стал медленно терять свой свет, чтобы упасть вместе с ней, ведь без второй звезды созвездие было бы неполным, а Растус бы не смог так ярко пылать любовью без своей вечности. Но в тот миг, когда он было хотел упасть, Перенна отдала ему свой последний луч, ослепив его невидимый взор, чтобы он не смог увидеть её угасающей души. И она упала, упала без него на Землю, а он, он лишь сиял ещё ярче ей вслед, расплёскивая своё яркое свечение по всей вселенной, словно крича:

«Я найду тебя, Перенна, где бы ты ни была и кем бы ни оказалась, я спущусь с небес и мы снова будем вместе, обещаю!»

И в этот же день он упал, а на небе остался тонкий шлейф их света, и люди со всего мира, с каждой частички вселенной, могли увидеть именно в эту ночь сияющую надпись в небесах: «Perenna Rastus». И в эту ночь люди поняли, что звёзды ещё встретятся, и тогда Вечно Влюблённые вернутся на небеса и вновь будут дарить миру свет своей огромной любви, согревая своей любовью сердца и души живых людей и даря надежду!

***

Белые снежинки падали на землю, укрывая весь мир словно одеялом, убаюкивая засохшую траву и цветы, словно уснувшие в это январское утро. Они тихо кружились над землёй, осторожно притрагиваясь к скрюченным ветвям высоких деревьев. Тихо касаясь уже промозглой земли, они ложились ровным слоем, окрашивая всё в яркую белизну, укутывая лес в белое полотно, как холст, только приготовленный для яркой палитры красок. Оставленный холст, где-то в далёком шкафу хозяином, забытый и ненужный до определённого срока, пока хозяин кисти не решится сделать на нём несколько мазков, окропив его всеми цветами весны.

Ничего не было слышно в округе, только лишь снег хрустел под тяжёлыми ботинками бредущих друг за другом мужчин в меховых накидках. Их шаг был настолько тяжёлым, что даже утрамбованный снег под их ногами продавливался, стоило им лишь ступить на него тихой поступью. Мечи за их поясами были окроплены свежей кровью, она стекала тонкими струйками, засыхая корочками около наточенного острия, а луки за спинами были окутаны шкурами убитых животных. Деревья, высокие и голые, обнимали их, закутывая в свои крепкие лапы, не давая диким зверям и пташкам услышать ни малейшего шороха, создаваемого мёрзлыми льдинками под крепкими ногами тихо бредущих мужчин, и только лишь белый пар, создаваемый их горячим дыханием, мог намекнуть окружающему миру об их присутствии.

— Господин, — вдруг чей-то шепот прервал мёртвую тишину, и идущий впереди мужчина обернулся, — Там волк, чёрный, может, мы его это… Того?

Невысокий мужчина, тучный, но крепкий в плечах, стоял, облокотившись о дерево, и вглядывался на восток. На нём так же была надета меховая накидка поверх чёрных кожаных доспехов. Хитро прищурившись, он ждал ответа от своего Господина, пока тот, наконец, не решился окликнуть его:

— На дворе 1432 год, — протянул парень, — Ты, что, дикарь какой? Это, того… Не для того люди изучали письмена и языки, чтобы ты так выражался, Му Хен!

— Простите, Господин Хви, но я ведь головорез, по-другому меня не учили! — Му Хен усмехнулся, но слегка склонил голову пред юношей.

Пусть мужчины и называли его господином, но в их рядах царила дружеская атмосфера. Они делили еду и крышу над головой, делили награбленное и добытое, они были семьёй, только за друг друга и стояли, ведь мир был жесток по их мнению, а они были способны исцелить его от зла и жестокости. «Не словами, так топорами» — гордо звучало в их рядах, за что их и прозвали Острые Топоры, хоть этим видом оружия они никогда и не пользовались.

Главарем и, по совместительству, Господином их шайки был молодой парнишка лет 24, крепкий и высокий, с косой саженью в плечах почти в 300 сантиметров. Редко его называли по имени, но оно у него было. От рождения его называли Хви Ёнсу, но он не любил своего имени и, зачастую, просил не использовать его при обращении. Он был статен, с волосами чёрными, как смоль, красив и светел, с белой кожей, словно присыпанной зимним снегом. Глаза его были чёрнее ночи, но в минуты радости, когда на его лице проблескивала тень улыбки, могло показаться, что радужка в его глазах могла являть из себя смесь золотого с тёмно-коричневым, но он отнекивался, смахивая всё на залитые алкоголем глаза и пьяные галлюцинации его соратников.

— Так что, Господин? Мы возьмём эту псину? — опять отозвался Му Хен, заставив Ёнсу нервно сжать кулак.

— Нет, как ты выразился, «псину», мы сегодня оставим в покое, у нас и так слишком много добра, которое нужно донести хотя бы до лошадей, так что вперёд, нам ещё несколько часов идти на север, — Ёнсу повернулся в том направлении, в котором сам и указал, как вдруг до его слуха донесся чей-то крик.

Уловив направление, он равнодушно обернулся. В той стороне, где недавно прогуливался огромный волк, стояла девчушка. Он не сразу смог разглядеть её лицо, но в ту же минуту обратил внимание на её раненую ногу. На левой её ноге зияла огромная рваная рана, видимо, волк уже успел вцепиться в неё, но она была стойкой, крепко держась за свой клинок. Ёнсу продолжал смотреть и смотреть, как она, прихрамывая, ударяла хищника рукоятью клинка, стараясь не ранить его, при том, что он уже слишком сильно ранил её.

«Какая глупая» — пронеслось в голове Хви, когда он заметил, как она упала на белый снег, оставляя кроваво-красные дорожки рядом с собой.

Волк в один момент напрыгнул на девушку, но она подставила свой клинок, и он напоролся на него, проколов себе брюшину. Скуля и брыкаясь, он отпрыгнул назад и рванул в сторону заснеженных кустов, вырисовывая кровавым шлейфом путь к своему спасению. Девушка всё продолжала лежать на земле, держа в руках окровавленный клинок. Она что-то шептала себе под нос, но Хви хорошо умел читать по губам. Её чуть порозовевшие от мороза губы тихо и дрожа проговаривали одно и то же слово: «Прости».

«Она извиняется перед покусавшим её волком? Она точно глупая!»

Она всё ещё продолжала лежать на снегу, когда Ёнсу решил всё же подойти ближе, не сумев сдержать лёгкого любопытства.

Она лежала, тяжело дыша, протирая лоб рукавами своего одеяния от свежей волчьей крови, которая, как ей казалось, уже успела впитаться в её бледную кожу. Закрыв глаза и стиснув зубы от боли, она продолжала лежать там, не зная, как будет добираться до своего лагеря с раненой ногой, ведь боль была слишком сильной. Она уже даже перестала чувствовать холод, пока в один вмиг её сердце не стало биться чаще, а кровь прилила к мозгам от чьей-то тяжёлой поступи в паре метров от её тела. Резко подняв веки и машинально попятившись назад, она вдруг столкнулась с чёрным омутом мужских глаз, в которых, казалось, можно было разглядеть своё отражение. Мужчина стоял подле неё, держа острый меч в направлении её шеи, но взор его был направлен только на её лицо. Ёнсу разглядывал жадно, хватаясь за каждую деталь, словно она была не простой девушкой, а желанной добычей. Большие округлые карие глаза так и светились, горели словно огонь, как будто в её душе пылали тысячи факелов, готовых в миг испепелить его душу. Она с такой злобой и гордостью вглядывалась в его бледное лицо, что на миг он забыл, как дышать.

Она была красива. Длинные волосы цвета спелого каштана были собраны в тугой пучок на затылке, но пряди, выбившиеся из туго собранной причёски, красиво спадали на плечи, достигая чуть ли не самых колен. Длинные, спутанные, они были омыты свежей кровью, а одеяние было рваным и не менее грязным, но это не могло испортить её утончённости. Светлая кожа, тонкие запястья и маленькая ладошка, в которой она сжимала направленный на парня клинок, будоражили сознание, но всё же взгляд её пугал. Было видно, что она перенесла многое за свою жизнь, но что, было известно лишь небу.

— Это тебе не поможет! — сказал вдруг Ёнсу, взглядом указав на небольшое оружие, — Кто ты? — его подогревал интерес, он никогда не встречал в этих краях людей, кроме своих соратников, а тут прямо перед ним лежала на снегу молодая девушка, совсем не походившая на мужчину.

— Я назовусь только если после ты отпустишь меня! — выдала она. Её голос был звонок и мелодичен, она словно пела, а не говорила, что вызывало ещё большое возбуждение в голове парня.

— Ты ещё и условия ставишь в таком положении? — Ёнсу усмехнулся, а затем последовал громкий смех его команды, — Ты не в том положении, чтобы командовать, — тихо проговорил парень, вновь посмотрев на девчушку, — Лишние глаза нам всё равно не нужны, ты можешь сдать нас при любой возможности, поэтому мне в любом случае придётся тебя убить! — парень сказал это с иронией, слегка наклонившись к девчушке, которая всё так же продолжала сверлить его взглядом без доли страха.

— Хватит с ней возиться, покончите с ней уже, Господин, нам бы до лагеря скорее, в животе страсть как урчит! — отозвался один из головорезов, показательно поглаживая свой живот, словно большой ребёнок.

Ёнсу ещё раз посмотрел на неё. Она была храброй. Таких он ещё не встречал. Обычно его молили о пощаде, забиваясь в угол и крича, хватались за ноги, умоляя оставить их в покое, били его по коленям в попытке уронить на земь, но он всегда сносил всем головы без пощады и сожаления. Вот и сейчас, вознеся руку над тонкой шеей, он размахнулся, всё продолжая вглядываться в её лицо. Когда меч уже оказался подле её головы, девица даже не вздрогнула, всё так же продолжая проделывать дыры взглядом в кожаном костюме головореза. Её глаза сверкнули каким-то невообразимым блеском, и рука паренька опустилась, размякла под натиском её карих очей. Она ничего не сделала, но он почувствовал что-то в самых глубоких слоях своего сердца, почувствовал что-то важное и такое родное, что просто не смог снести голову той, чьи глаза горели так ярко жизнью большей, чем есть в нём самом.

— Я передумал! — вдруг выдал Ёнсу, и за спиной его послышалось волнение, — Я не буду её убивать, но не потому что мне её жаль, — убрав меч в ножны, он обернулся к мужчинам, доставая из-за пазухи длинные путы, — Как давно у вас не было женщины, а? — прозвучал вопрос, и все, казалось, поняли его, рассмеявшись во всё горло и засвистев, — Отлично, тогда мы возьмём её с собой!

Девушка просто выдохнула, положив голову обратно на снег.

— Да лучше бы вы мне голову снесли! — прозвучало колкое высказывание, и Хви усмехнулся, покрепче стягивая верёвки на её тонких запястьях.