Шёпот в пустоте

Ее звали Лика, и ад начался не с серы и пламени, а с запаха старой пыли и гула холодильника. Он пришел не из-под кровати, не из темного угла подвала. Он пришел изнутри.

Сначала это была просто тяжесть. Свинцовая усталость по утрам, когда будильник звенел как погребальный колокол. Потом — тихий, навязчивый шепот в голове, который она принимала за собственные тревожные мысли. «Ты ни на что не годишься. Все видят, какая ты бесполезная. Зачем стараться?»

Шепот обрастал плотью. В метро, в толпе, ей начинало казаться, что за ней наблюдают. Не люди — тени, скользящие на границе зрения. Воздух в ее квартире сгущался, становился вязким, как сироп. По ночам сквозь шум города она стала слышать тихий, мерный скрежет — будто где́то точили огромную косу.

Лика пыталась бороться. Ходила на работу, улыбалась коллегам, заставляла себя готовить ужин. Но монстр, который уже пустил в ней корни, питался ее волей. Каждое усилие давалось все труднее. Краски мира тускнели, звуки приглушались. Она становилась призраком в собственной жизни.

Переломный момент наступил в четверг. Она стояла перед зеркалом в ванной и не могла вспомнить, как ее зовут. В отражении что-то шевельнулось. Не за стеклом, а внутри него, в самой глубине. Искаженная, чужая тень на месте ее лица. И тогда она почувствовала первый ожог. Не на коже, а в душе. Чистое, концентрированное отчаяние.

С того дня ад ускорился. Стены ее квартиры начали… плыть. Обои отслаивались, обнажая не штукатурку, а влажную, пульсирующую плоть, испещренную жилками. С потолка сочилась густая, теплая слизь, пахнущая медью и пеплом. Скрип за стеной превратился в ясно слышимый хриплый шепот, зовущий ее по имени.

Она поняла, что не сходит с ума. Ее просто затягивают. Медленно и неотвратимо, как в трясину. Ее реальность становилась проходом, шлюзом в другое место.

Последнюю ночь она провела, запершись в спальне. Комната была наполнена густым мраком, который не рассеивал свет от ночника. Из-за двери доносилось тяжелое, хлюпающее дыхание и звук чего-то большого и влажного, волочащегося по полу в прихожей.

Дверь с треском отлетела от косяка. Не от удара, а просто растворилась, превратившись в портал в кромешную тьму.

И он вошел.

Это был не демон из религиозных трактатов. Это было воплощение ее внутренней боли. Длинные, костлявые конечности, сращенные из теней и осколков ее сломанных надежд. Лицо — вертящийся калейдоскоп всех ее страхов: отвержения, одиночества, собственного ничтожества. От него исходил не жар, а леденящий холод абсолютного бесчувствия. Это был монстр, которого она сама годами выкармливала своим молчанием, своей уступчивостью, своей ненавистью к себе.

Он протянул к ней руку-щупальце, коготь-шип. Лика не стала кричать. Не стала убегать. В ее глазах погас последний проблеск. Она устала.

Она шагнула навстречу.

И ад принял ее. Не с вспышкой и грохотом, а с тихим, безразличным всхлипом. Ее не разорвало на части. Ее растворили.

Теперь она стала частью этого монстра. Ее сознание — одна из миллионов искорок агонии в его бесконечном теле. Ее страх — капля яда в его жилах. Она обрела вечность. Вечность быть ничем. Вечность служить топливом для существа, чья единственная цель — расти, питаясь такими, как она.

А в пустой квартире на земле завывал ветер в распахнутое окно. На пыльном полу лежал телефон, в котором мигал экран с напоминанием: «Запись к терапевту».

Но записываться было уже некому.