Шепот в Садах Семирамиды

Песок засыпал всё. Дюны наступали на развалины, как море во время прилива, и археолог давно перестал замечать их монотонное движение. Марк Лантье работал в Ираке третью неделю, но юго-восточный ветер, который местные называли «шераз», всё ещё умудрялся забираться под одежду, скрипеть на зубах, заставлять слезиться глаза.

Марк не жаловался. В пятьдесят три года он знал, что это его последняя экспедиция. Не потому, что тело отказывало — хотя колени ныли каждое утро, а спина после десяти часов на раскопе превращалась в камень. Просто денег больше не дадут.

Лувр устал финансировать его одержимость Вавилоном, министерство культуры Франции считало, что Месопотамия «исчерпана», а коллеги за спиной называли Марка человеком, который всю жизнь искал то, чего не существует.

Пусть называют. Марк знал, что существует.

Он нашёл тайник на тридцать третий день, за час до заката, когда солнце превратило горизонт в расплавленное золото, а тени стали длинными, как сама история.

Марк работал один: местные рабочие разбежались утром, услышав новость о взрыве на шиитском рынке в двадцати километрах от раскопа. Ахмед, его переводчик и проводник, умолял уехать. Марк дал Ахмеду денег на такси до Насирии и остался.

Он ковырялся в северном секторе, там, где стратиграфия показывала аномалию: пустоту между слоём VI века до нашей эры и слоём эпохи Навуходоносора.

Три метра земли, которые не должны были существовать. Кто-то в древности засыпал это место намеренно, и засыпал с такой тщательностью, что грунт спрессовался в подобие бетона.

Лопата звякнула о керамику.

Марк упал на колени, забыв о больной спине, и начал разгребать руками. Сначала показался край амфоры: типичная нововавилонская, восьмой век, такие использовали для хранения масла. Но амфора была запечатана не глиной, а чем-то чёрным, напоминающим обсидиан.

Марк провёл пальцем по чёрной массе. Она была тёплой. В пустыне, где ночью температура падала до пяти градусов, а днём поднималась до сорока, «тёплой» быть не могло ничего.

Марк достал нож и начал аккуратно выскабливать запечатку. Чёрная масса поддавалась с неохотой, но через десять минут крышка амфоры освободилась. Марк сдвинул её в сторону и заглянул внутрь.

Там, на дне сосуда, лежала трубка.

Терракотовая, длиной сантиметров двадцать, диаметром с палец, она была покрыта глазурью такого глубокого синего цвета, какой Марк видел только на изразцах ворот Иштар. Но глазурь не выцвела за две с половиной тысячи лет. Она светилась в лучах заходящего солнца, как будто её покрыли лаком вчера.

Марк достал трубку из амфоры. Она была лёгкой, почти невесомой. Он поднёс её к глазам, пытаясь разглядеть, что внутри, но стенки оказались слишком толстыми. Тогда Марк слегка встряхнул трубку.

Внутри что-то шевельнулось.

Не перекатилось, как камешек или комок земли. Именно шевельнулось — живое, мягкое, словно насекомое, проснувшееся от спячки.

Марк замер. За двадцать семь лет работы археологом он находил мумифицированных мышей в саркофагах, окаменевших змей в гробницах, однажды даже извлёк из амфоры первого века законсервированного скорпиона, который рассыпался в прах от одного прикосновения. Но такого не было никогда.

Он посмотрел на оба конца трубки. Они были запечатаны той же чёрной массой, но на одном конце Марк заметил микротрещину. Волосяную, незаметную непрофессиональному глазу, но достаточную, чтобы внутрь попал воздух. Или чтобы что-то вышло наружу?

Марк поднёс трубку к уху.

Тишина пустыни стала абсолютной. Ветер стих, цикады замолчали, даже кровь перестала стучать в висках. В этой мёртвой тишине Марк услышал шёпот.

Нет, не слова. Скорее дыхание, ритмичное и древнее, как само время. Дыхание женщины, которая спала три тысячи лет и теперь просыпалась.

Марк должен был остановиться. Любой здравомыслящий человек на его месте запечатал бы трубку обратно в амфору, вызвал бы коллег из Багдадского музея, написал бы отчёт в Лувр.

Но Марк Лантье не был здравомыслящим. Он был одержимым. Он искал это всю жизнь: доказательство того, что легенды не лгут, что Висячие сады Семирамиды существовали не только в воображении древних историков, что царица, правившая Ассирией, была не мифом, а женщиной из плоти и крови.

Он сломал печать ногтем.

Чёрная масса поддалась с сухим треском, и трубка открылась. Из неё вырвалось облако пыльцы: золотистой, переливающейся в лучах заката, такой лёгкой, что она, казалось, парила в воздухе вопреки законам гравитации. Марк не успел отшатнуться. Пыльца окутала его лицо, и он вдохнул.

Вкус был странным. Сладким, как мёд, но с горечью миндаля и с привкусом металла и крови, которая сворачивается на языке. Мир вокруг Марка дрогнул.

Песок пустыни стал прозрачным. Сквозь него Марк увидел фундаменты стен, которых не было уже тысячелетия, мостовые, по которым ступали ноги царей, каналы, по которым текла вода из самого Евфрата. А над всем этим, в воздухе, парили сады.

Они были прекрасны. Ярусы террас поднимались к небу, увитые плющом и виноградом, с деревьями, чьи корни уходили в хитроумные гидропонные конструкции. Вода струилась по каскадам, сверкая на солнце, и в каждой капле отражалась женщина.

Семирамида.

Марк видел её так ясно, как будто стоял в двух шагах.

Высокая, с чёрными волосами до пояса, с глазами цвета старого золота, она смотрела на него сквозь тысячелетия.

В одной руке царица держала кинжал, лезвие которого было испачкано кровью. Другой рукой она гладила по голове юношу, лежащего у её ног. Лицо юноши было прекрасным и мёртвым, и кровь из его ран впитывалась в землю, питая корни растений.

Семирамида улыбнулась Марку. Улыбка была нежной и страшной одновременно, и в ней читалось обещание, которое не мог выполнить ни один живой человек.

— Никто из вас, — прошептала царица. Голос её звучал в голове Марка так отчётливо, как будто она стояла за плечом. — Никто не уйдёт.

Видение схлынуло так же внезапно, как нахлынуло. Марк снова стоял в пустыне, держа в руках пустую терракотовую трубку. Пыльца оседала на песок, на его одежду, на лицо. Он хотел сделать шаг, но ноги не слушались.

Сердце билось часто-часто, потом реже, потом ещё реже. Марк чувствовал, как жизнь уходит из него, как песок сквозь пальцы, и не мог этому помешать. Перед глазами поплыли круги: сначала золотые, потом чёрные.

Он упал на колени, потом завалился на бок. Последним, что он увидел, был закат над пустыней: кроваво-красный, как лезвие кинжала в руке царицы.

Зрачки Марка Лантье расширились и застыли, но в глубине их, как в зеркале, отражались висячие сады, которых не существовало уже три тысячи лет.

Пыльца, вырвавшаяся из трубки, подхваченная внезапным порывом ветра, поднялась в воздух и понеслась на восток, туда, где в темноте наступающей ночи угадывались очертания современного города. Она искала новую почву.