Шёпот в тумане

Лондон, октябрь 1887 года. Улица Рассел-сквер тонула в липком тумане, который здесь называли «гороховым супом». Фонарщик уже прошёл со своей лестницей, и жёлтые круги газа дрожали в мокром воздухе, не в силах разогнать сырую тьму.

В доме номер двадцать три, в кабинете на втором этаже, горела одна-единственная свеча. Профессор Джеймс Мориарти сидел за столом, заваленном книгами и бумагами, уже четвёртый час подряд. Спина затекла, глаза слезились, но он не мог оторваться.

Книга лежала перед ним — небольшая, в тёмном переплёте из материала, который не удавалось опознать даже ему, человеку, перебравшему сотни древних манускриптов. Металлические застёжки тускло поблёскивали в свете свечи. Страницы, похожие на пергамент, но не поддающиеся огню и воде, хранили письмена, которые не видел никто из ныне живущих.

Сайлес потёр переносицу и откинулся на спинку кресла. Месяц. Целый месяц он бился над этими символами. Сначала принял их за вариант рунического письма, потом — за искажённую латынь, затем перебрал санскрит, арамейский, коптский... Всё мимо.

Но три дня назад пришло озарение. Это не алфавит. Логограммы. Каждый знак — целое понятие. Как в китайском, но старше, примитивнее и одновременно сложнее. Он начал вычленять повторяющиеся комбинации, искать структуру. И сегодня, кажется, нашёл.

Первая строка. Три символа.

Он уже знал, как они читаются. Не звуками — смыслами. «Ищущий» — «врата» — «становится».

Сайлес облизнул пересохшие губы. Сердце колотилось, как у мальчишки, впервые взявшего в руки настоящий древний свиток. Он выпрямился, поправил очки и отчётливо, медленно произнёс вслух сложенную из символов фразу:

— Тот, кто ищет врата, сам становится вратами.

Воздух в комнате стал ледяным.

Свеча дёрнулась и погасла. Туман за окном, до этого неподвижный, рванулся к стеклу, будто живой. Сайлес почувствовал, как невидимая сила сжала грудную клетку — резко, до хруста. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но лёгкие не слушались.

«Сердце...» — мелькнула последняя мысль, удивительно спокойная для человека, который умирает. — «Как глупо. Инфаркт.»

Тьма поглотила его раньше, чем тело успело упасть со стула.

А книга на столе вдруг вспыхнула серебристым светом, рассыпалась в мельчайшую пыль, и эта пыль, подхваченная неведомым ветром, закружилась вокруг бездыханного тела, ввинчиваясь в грудь, в голову, в каждую клетку...

Когда туман за окном успокоился, в кабинете остался только старик, неподвижно сидящий в кресле. Но книга исчезла, и души в старике больше не было.