Шерлок Холмс и Проклятие Торнвуда: Дело об исчезнувшем госте

Часть первая.

Ветер выл в трубах, словно заблудшая душа, а дождь стучал в оконные стёкла нашего скромного жилища на Бейкер-стрит с назойливым постоянством. Я только что закончил описывать в своём дневнике одно незначительное дело, связанное с поддельной монетой, и с наслаждением потягивал чай, размышляя о том, чтобы в такой вечер не высовывать носа на улицу. Холмс, скорчившись в своём кресле у камина, с видом величайшей скуки перебирал струны своей скрипки, издавая время от времени резкие, диссонирующие звуки, которые как нельзя лучше гармонировали с воем непогоды за окном.

— Нервы, мой дорогой Ватсон, — проворчал он, заметив мой взгляд. — Они требуют либо сильнейшего раздражения, либо полнейшего покоя. Эта пошлая погода предлагает лишь последнее, а мой аппетит требует первого. Улицы Лондона, кажется, уснули, а вместе с ними уснуло и всё человеческое коварство.

Едва он произнёс эти слова, как внизу раздался резкий, настойчивый звонок. Послышались торопливые шаги миссис Хадсон, а затем и тяжёлая поступь по лестнице. Холмс мгновенно преобразился. Скука как рукой сняло, взгляд стал острым и сосредоточенным. Он отложил скрипку и выпрямился в кресле, как гончая, учуявшая дичь.

В дверь, не дожидаясь приглашения, почти ворвался молодой человек лет двадцати пяти. Он был бледен как полотно, с всклокоченными тёмными волосами, а его дорожное пальто было накинуто на плечи поверх вечернего костюма, что говорило о поспешности отъезда. Глаза его, широко раскрытые от страха, метались по комнате, пока не остановились на фигуре Шерлока Холмса.

— Мистер Холмс! Доктор Ватсон! — выдохнул он, и в его голосе слышалась дрожь. — Вы должны мне помочь! Случилось нечто ужасное… нечто невозможное!

— Успокойтесь, успокойтесь, молодой человек, — сказал я, подвигая ему кресло поближе к огню. — Присядьте и придите в себя. Вы промокли насквозь. Холмс, не находишь ли ты…

— Что молодой человек приехал из загородного дома в большой спешке, вероятно, на последнем поезде, что он из хорошей, но не аристократической семьи, занимается умственным, а не физическим трудом, и что случившееся так потрясло его, что он забыл даже снять калоши в прихожей, — отрезал Холмс, не отрывая изучающего взгляда от нашего гостя. — Но всё это второстепенно. Говорите, сэр, о сути дела. Чем мы можем быть вам полезны?

Посетитель, которого звали мистер Эдгар Фоули, с благодарностью кивнул мне, сбросил промокшее пальто и упал в кресло. Пламя камина играло на его осунувшемся лице, подчёркивая глубокие тени под глазами.

— Моё имя Эдгар Фоули. Я племянник отставного полковника Бэзила Чесни, — начал он, стараясь говорить размеренно. — Он живёт в поместье «Торнвуд» под Харроу. Вчера вечером у него собрался небольшой семейный ужин. Кроме дяди и меня, присутствовали его старая сестра, миссис Элинор, и старый друг семьи, мистер Джонатан Лоуренс, компаньон моего дяди в былые годы в Индии. Всё шло хорошо, беседа была оживлённой. После второго блюда мистер Лоуренс вспомнил, что оставил свою папиросную коробку в кабинете, который примыкает к столовой. Он извинился и вышел. Дверь в кабинет осталась приоткрытой.

Мистер Фоули замолчал, глотая воздух, словно ему не хватало дыхания.

— И что же? — мягко подбодрил его Холмс.

— Мы продолжали разговор. Прошло минут пять, может, десять. Дядя пошутил, что Джонатан, наверное, заснул над своими старыми бумагами. Я вызвался посмотреть. Подошёл к двери… Кабинет был пуст.

— Пуст? — переспросил я.

— Совершенно. Огромное кожаное кресло у камина было пусто. В комнате никого. Я окликнул его. Ни ответа, ни привета. Сначала я подумал, что он, быть может, вышел через французские окна в сад — они в кабинете есть. Но нет! Они были заперты на массивную железную задвижку изнутри. Я сам её проверил. Потом я осмотрел всю комнату. Это не большое помещение, мистер Холмс! Там нет шкафов, где можно спрятаться, ни потайных дверей, ни люков в полу! Единственная дверь — та, через которую я вошёл из столовой. И через неё никто не выходил, мы бы видели!

— Вы утверждаете, что человек испарился? — спросил Холмс, и в его голосе послышался лёгкий, холодный интерес.

— Именно так! Он вошёл в комнату и… исчез. Но это ещё не всё. — Голос Фоули сорвался на шёпот. — На полу, рядом с тем самым креслом, где он должен был сидеть, пока искал коробку, лежал… зонт. Длинный, мужской, с тёмно-синим шёлковым куполом и серебряным набалдашником в виде головы борзой.

— И что в этом странного? Мужчина мог его забыть.

— Мистер Лоуренс терпеть не мог зонтов! Считал их предметом, унижающим мужское достоинство. Никогда, слышите, никогда при себе не имел! Даже в самый проливной дождь он предпочитал промокнуть до нитки или нанять кэб. Все в семье знали эту его особенность. Этот зонт был ему абсолютно чужд.

В комнате повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине и завыванием ветра. Холмс сложил кончики пальцев и прикрыл глаза.

— Очень любопытно, — пробормотал он. — И эта запертая комната, и чуждый предмет… Вы упомянули, что осмотрели окно. А что насчёт камина?

— Обычный камин средних размеров, мистер Холмс. Даже ребёнок не пролезет в ту трубу, не говоря уж о взрослом мужчине. Да и решётка стоит.

— И после этого никто не видел мистера Лоуренса?

— Нет. Мы обыскали весь дом, сад, окрестности. Ни звука, ни следа. Он будто сквозь землю провалился. Но самое ужасное… — Фоули снова понизил голос. — Позже, когда мы все были в смятении, дядя отозвал меня в сторону. Он был смертельно бледен. И сказал, что в тот самый момент, когда Лоуренс вышел, он мельком взглянул в окно столовой, выходящее в тот же сад. И… и увидел там, в просвете между двумя кипарисами, бледную, расплывчатую фигуру. Он поклялся, что это был призрак его покойного брата, Арчибальда, который погиб при загадочных обстоятельствах в той самой комнате, в том самом кабинете, тридцать лет назад. Дядя уверен, что на дом пало старое проклятие, и что оно забрало мистера Лоуренса.

Холмс открыл глаза. В них не было ни тени суеверного страха, лишь холодный, аналитический блеск.

— Проклятия, мистер Фоули, — произнёс он сухо, — это роскошь, которую не может позволить себе логика. Они слишком дороги в обслуживании и дают ничтожно малую отдачу в виде объяснений. Завтра утром мы с доктором Ватсоном нанесём визит в «Торнвуд». А пока я попрошу вас как можно точнее описать мне обстановку этого злополучного кабинета. Особое внимание уделите освещению. Газовые рожки, лампы, их расположение, интенсивность пламени в тот вечер. И, конечно, запах. Вы сказали, вошли в комнату первым. Чем пахло в воздухе, кроме запаха старой кожи и книг?

Мистер Фоули, несколько ошеломлённый таким практичным вопросом среди разговоров о призраках, задумался.

— Запах… Да, был какой-то… сладковатый, едва уловимый запах. Не табак, не духи. Что-то химическое, пожалуй. Но очень лёгкий.

На лице Холмса промелькнула тень удовлетворения.

— Прекрасно, — сказал он. — Это уже кое-что. А теперь, доктор, не найдёте ли вы для нашего гостя одеяло и предложите бренди? Ему предстоит не самая спокойная ночь в наших скромных апартаментах. Завтра нас ждёт поездка в Харроу и, я не сомневаюсь, весьма поучительное расследование.

Часть вторая.

Утро выдалось хмурым и влажным, но хотя дождь и прекратился, низкое свинцовое небо по-прежнему нависало над Лондоном, обещая новые осадки. Всю дорогу до Харроу в вагоне третьего класса Холмс просидел молча, устремив задумчивый взгляд в промокшее окно, за которым мелькали унылые пригородные пейзажи. Мистер Фоули нервно теребил свою шляпу, а я размышлял о странной истории, пытаясь найти в ней хоть какую-то логическую зацепку. Человек не может просто испариться. Этого не допускают законы материи.

Поместье «Торнвуд» предстало перед нами серым, солидным особняком в георгианском стиле, утопавшим в осенней листве старого парка. Сам дом, выстроенный из тёмного кирпича, казалось, взирал на приезжих с холодным высокомерием, подобающим месту, хранящему секреты. Нас встретил сам хозяин — полковник Бэзил Чесни, мужчина лет шестидесяти, прямой как штык, с седыми, подстриженными «ёжиком» усами и пронзительными голубыми глазами, в которых, однако, читалась глубокая тревога. Он был одет в поношенный, но безупречно чистый твидовый костюм.

— Мистер Холмс, доктор Ватсон, — произнёс он, пожимая нам руки с силой, выдававшей былое военное прошлое. — Эдгар изложил Вам суть нашего… несчастья. Я признателен Вам за готовность помочь, хотя и опасаюсь, что человеческий разум бессилен против того, с чем мы столкнулись.

— Позвольте мне быть судьёй того, на что способен или нет человеческий разум, полковник, — с холодной учтивостью ответил Холмс. — Прежде всего, я хотел бы осмотреть комнату, где произошло исчезновение.

— Конечно. Пройдёмте.

Мы последовали за ним через просторный, мрачноватый холл, украшенный трофеями колониальных кампаний — африканскими копьями и высушенными головами тигров, чьи стеклянные глаза, казалось, следили за нашим шествием. В столовой, пахнущей воском и стариной, нас ждала пожилая леди с лицом, изрезанным морщинами заботы, — миссис Элинор, сестра полковника. Она кивнула нам с достоинством, но не проронила ни слова.

Кабинет был именно таким, как его описал Фоули: просторная, но не огромная комната, заставленная тяжёлыми дубовыми книжными шкафами. Воздух был спёртым и пропахшим пылью, кожей переплётов и тем самым сладковатым, чуть химическим запахом, который отметил молодой человек. Моё обоняние, отточенное годами медицинской практики, уловило в нём ноты хлороформа, смешанные с чем-то ещё, возможно, эфиром.

— Освещение, полковник? — спросил Холмс, обводя комнату острым взглядом.

— Вечером были зажжены два газовых рожка у камина и одна лампа на письменном столе, — указал Чесни. — Пламя было ровным, мистер Холмс. Никаких вспышек или затуханий.

Холмс молча подошёл к большим французским окнам, выходившим в запущенный сад. Массивная железная задвижка, толще моего большого пальца, была крепко задвинута в паз. Он потрогал её, затем опустился на колени, чтобы осмотреть пол и нижнюю часть рамы в лупу. Его пальцы скользнули по дереву подоконника, собрали невидимую глазу пыль.

— Вас не смущает, доктор, — сказал он, не оборачиваясь, — что на этом подоконнике, в комнате, которую не открывали, по словам полковника, со вчерашнего вечера, отсутствует пыль ровной полосой шириной… примерно с ладонь?

Я присмотрелся. Действительно, на тёмном дереве была видна чуть более светлая, чистая полоса.

— Возможно, горничная… — начал я.

— Горничные в этом доме, судя по слою пыли на верхних полках шкафов, уделяют внимание лишь самым необходимым поверхностям, — отрезал Холмс. — И они вряд ли стали бы вытирать пыль посреди ночи после исчезновения. Продолжим.

Он повернулся к камину. Решётка была старой, кованой, с узором в виде виноградных лоз. Холмс склонился над ней, затем неожиданно сунул руку глубоко внутрь, прямо в сажу.

— Холмс! — воскликнул я.

— Тише, Ватсон, — пробурчал он. — Ага. Вот что меня интересовало.

Он вытащил руку. Кончики его пальцев были не просто чёрными от сажи. На них прилипли несколько обрывков тонкой, тёмно-синей… шёлковой ткани.

— Зонт, — прошептал я.

— Часть его, — поправил меня Холмс. — Очень интересно. Полковник, кто последний раз топил этот камин?

Полковник Чесни, наблюдавший за действиями детектива с нарастающим недоумением и раздражением, фыркнул:

— Днём ранее. Вечером в камине не горел огонь, была только растопка. Мы не ждали, что будет так холодно.

— И эта растопка… она была сухой?

— Разумеется. Дрова и бумага.

Холмс кивнул, словно это было именно то, что он хотел услышать. Затем его взгляд упал на ковёр перед камином. Он был тёмным, узорчатым, и на первый взгляд ничем не примечательным. Но Холмс снова опустился на колени.

— Принесите, пожалуйста, самую мощную лампу, какая есть в доме, — попросил он.

Когда лампа была принесена, он поставил её низко, почти у самого пола, зажег и начал водить светом по ворсу ковра под разными углами.

— Взгляните-ка, Ватсон.

Я наклонился. В косых лучах света на тёмном фоне проступали слабые, едва заметные бледные разводы. Они шли от камина к центру комнаты и обрывались возле того самого кожаного кресла.

— Это… следы? — спросил я.

— Следы какого-то вещества, которое впиталось в ковёр и высохло, обесцветив ворс, — заключил Холмс. — Имеющее, судя по запаху в комнате, летучую природу. Полковник, я должен задать Вам прямой вопрос, и прошу ответить с полной откровенностью. Это критически важно. Что произошло в этом кабинете тридцать лет назад с Вашим братом Арчибальдом?

Лицо полковника стало совершенно безжизненным. Он отвёл взгляд.

— Это… это было давно. Трагический несчастный случай. Он упал с лестницы в библиотеке, сломал шею.

— В библиотеке, а не в кабинете? — мягко уточнил Холмс.

— Я… возможно, я запамятовал. Шок от вчерашнего…

— Полковник, — голос Холмса оставался вежливым, но в нём зазвучала сталь. — Я вижу, что полоса на подоконнике была оставлена недавно, и она слишком аккуратна для случайного движения тряпки. Я вижу следы летучего растворителя, который использовался здесь, судя по всему, вчера вечером. Я вижу обрывки шёлка в камине, где не горел огонь. И я слышу, как Вы, боевой офицер, человек дела, говорите о призраках. Это несоответствие. Что Вы скрываете?

В дверях кабинета появилась миссис Элинор. Её лицо было пепельно-серым.

— Скажи им, Бэзил, — тихо произнесла она. — Иначе этот человек докопается сам. И будет хуже.

Полковник Чесни тяжело опустился в кресло, лицо его внезапно обвисло, слетела вся напускная строгость.

— Хорошо, — прошептал он. — Но это останется между нами? Репутация семьи…

— Я не полиция, полковник. Я — частный консультант. Моя цель — истина, а не общественный скандал, если только того не требует справедливость.

Чесни кивнул, глотая воздух.

— Арчи… Арчи не погиб в библиотеке. Он умер здесь. В этом кабинете. От передозировки хлороформа. Он… он был художником-любителем. Использовал его как растворитель для лаков. Было официальное расследование. Признали несчастный случай. Но… в семье ходили слухи. Что это было не случайно. Что он был в отчаянии из-за долгов. Или… Или ему «помогли». Расследование закрыли. Мы похоронили эту историю. А вчера… этот зонт, этот запах… это было как возвращение кошмара. Я увидел фигуру в саду, и мне померещилось…

Он замолчал, закрыв лицо руками.

Холмс несколько мгновений молча смотрел на него.

— Благодарю Вас за откровенность, — наконец сказал он. — Теперь многое встаёт на свои места. Но мистера Лоуренса это не возвращает. Доктор, мне нужно осмотреть сад под этими окнами. А Вам, полковник, я настоятельно рекомендую собрать всех, кто был в доме вчера вечером, включая прислугу. Мне необходимо с каждым поговорить. Начинаем постигать очертания этого «призрака». И они, уверяю Вас, будут весьма материальны.

Часть третья.

В саду, залитом унылым серым светом, земля была мягкой от недавних дождей. Холмс с почти хищной целеустремлённостью направился к точке под окнами кабинета, откуда, по словам полковника, на него смотрел призрак.

— Взгляните, Ватсон, — сказал он, указывая на грунт. — Следы. Отчётливые, но неглубокие. Человек стоял здесь недолго. И обратите внимание на их расположение.

Я присмотрелся. Отпечатки подошв — крупные, мужские, с грубым протектором — были ориентированы не параллельно дому, а слегка развёрнуты. Словно человек стоял не просто так, а что-то держал или поддерживал, наклонившись.

— Он здесь не просто стоял, — заключил я. — Он что-то делал.

— Совершенно верно. И вот ещё что интересно. — Холмс отошёл на пару шагов в сторону, к густо разросшемуся кусту самшита. — Здесь земля помята. И на ветках… волокна. Тёмно-синие, шёлковые.

Он осторожно пинцетом, который всегда носил с собой, извлёк несколько нитей и положил их в конверт.

— Зонт снова, — пробормотал я. — Но что он здесь делал? И где теперь его хозяин?

— Ответ на первый вопрос, возможно, даст нам ответ и на второй, — сказал Холмс. — Но для этого нам нужно поговорить с людьми. Особенно с теми, кто знает этот дом и его обитателей лучше всех.

Вернувшись в дом, мы застали в гостиной собравшихся обитателей «Торнвуда». Кроме полковника, его сестры и племянника, здесь были: пожилой, сгорбленный дворецкий Стилс, чьё лицо было похоже на высохшую пергаментную маску; горничная Энни, рыжеволосая девушка с испуганными глазами; и садовник Клайв, коренастый мужчина с руками, похожими на корни старого дуба, от которого пахло землёй и дымком.

Холмс начал с прислуги, задавая вопросы с ледяной, почти механической вежливостью.

— Мистер Стилс, Вы давно служите в этом доме?

— Без малого сорок лет, сэр, — ответил дворецкий глухим, монотонным голосом.

— И, конечно, помните покойного мистера Арчибальда Чесни?

Маска на лице Стилса дрогнула. Он кивнул, почти незаметно.

— Трагедия. Вы присутствовали в доме в тот вечер?

— Я… я был внизу, сэр. В буфетной.

— А кто находился наверху?

— Семья, сэр. Полковник, миссис Элинор, мистер Арчибальд.

— И мистер Лоуренс? Он тогда уже был знаком с семьёй?

— Мистер Лоуренс прибыл из Индии через месяц после… печального события, сэр.

— Понятно. А вчера вечером, когда пропал мистер Лоуренс, где находились Вы?

— Я обслуживал ужин, сэр. Затем отнёс посуду на кухню. Всё.

Холмс перевёл взгляд на горничную. Девушка съёжилась.

— Энни, Вы убираете в кабинете?

— Д-да, сэр. Раз в неделю.

— Когда Вы делали это в последний раз?

— Поза… позавчера, сэр.

— И всё было в порядке? Ничего необычного? Никаких посторонних предметов, запахов?

Девушка метнула быстрый, испуганный взгляд в сторону садовника, стоявшего у двери, и тут же опустила глаза.

— Н… нет, сэр. Всё как всегда.

— Вы уверены? — голос Холмса оставался ровным, но в нём появилась лёгкая, опасная хрустальная нотка. — Потому что я обнаружил в камине обрывки шёлка от зонта. А зонты, как мне известно, обычно не хранят в каминах. Вы их туда не выбрасывали, случайно?

Энни побледнела ещё больше и замотала головой.

— Нет, сэр, клянусь!

Холмс кивнул, как будто удовлетворившись, и повернулся к садовнику. Тот смотрел на него упрямым, нагловатым взглядом человека, привыкшего к физическому труду и не боявшегося словесных перепалок.

— Мистер Клайв. Вы работаете в саду. Вчера вечером, после наступления темноты, Вы ничего подозрительного не заметили? Не слышали шорохов у стен дома?

Клайв хрипло кашлянул.

— В такую погоду, сэр, умный человек сидит у своей печки, а не шляется по саду. Я в своей сторожке был, за забором. Ничё не видел и не слыхал.

— Но Ваша сторожка как раз имеет вид на этот флигель, не так ли? — мягко настаивал Холмс.

— Может, и имеет. Но я не глядел. Чай пил.

— Понимаю. И последний вопрос ко всем. Знаком ли кому-нибудь из Вас этот предмет? — Холмс достал из кармана записную книжку, где лежал один из обрывков синего шёлка.

Все покачали головами, кроме Энни. Её глаза снова мельком скользнули к Клайву, и на этот раз Холмс это заметил.

— Благодарю Вас. На сегодня всё. Полковник, доктор Ватсон и я хотели бы на несколько минут остаться наедине.

Когда прислуга, бормоча что-то невнятное, удалилась, Холмс обратился к семейству Чесни.

— Теперь, полковник, миссис Элинор, мистер Фоули. Я должен задать Вам неприятный, но необходимый вопрос. Каковы были истинные отношения между мистером Лоуренсом и Вашей семьёй? Особенно в свете… финансового положения.

Полковник и его сестра переглянулись. Миссис Элинор вздохнула.

— Джонатан… Джонатан был старым другом. Но в последние годы он… он стал нашим кредитором. Бэзил вложил средства в одно неудачное предприятие в колониях. Лоуренс выручил, дал крупную сумму под честное слово. Срок возврата истёк полгода назад.

— И он начал требовать возврата? — спросил я.

— Он был джентльменом, — с горечью произнёс полковник. — Не требовал, но… напоминал. Часто. И становился всё настойчивее. «Торнвуд» — последнее, что у нас осталось от былого состояния. Без него мы ничто.

— Иными словами, — резюмировал Холмс, — его исчезновение, если бы оно было окончательным, решило бы Ваши финансовые проблемы. Поскольку долговые расписки, как я полагаю, хранились у него.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Мистер Фоули вскочил.

— Мистер Холмс! Вы не думаете, что дядя… что мы…

— Я не думаю ничего, молодой человек. Я собираю факты. И факт таков: у Вас был мотив. Но есть и другие факты. Запертая комната. Зонт. Запах хлороформа. И реакция Вашей горничной. Она боится садовника. И знает больше, чем говорит.

Он подошёл к окну, глядя на хмурый сад.

— Загадка начинает проясняться, Ватсон. Но нам не хватает одного звена. Звена, которое соединило бы комнату, сад и исчезновение. И я начинаю подозревать, что мистер Клайв с его «чаем» в сторожке может быть тем ключом, который нам нужен. Однако торопиться не стоит. Нам нужно дать нашему призраку почувствовать себя в безопасности. Чтобы он совершил ошибку. А для этого, полковник, мне потребуется Ваше содействие в одном небольшом, но важном представлении.

Часть четвёртая.

Представление, задуманное Холмсом, было простым, но рискованным. Он попросил полковника Чесни собрать всех обитателей дома в гостиной ровно в девять вечера и объявить, что, посовещавшись с известным детективом, он пришёл к выводу: исчезновение мистера Лоуренса, несмотря на все странности, скорее всего, является результатом его собственной прихоти или внезапного душевного расстройства. Что, возможно, он сам инсценировал своё исчезновение, чтобы скрыться от неких личных проблем, и теперь где-то бродит, не помня себя. Поэтому активные поиски будут приостановлены, а дело вскоре передадут в полицию как банальное бегство должника.

— Вы хотите, чтобы тот, кто за этим стоит, расслабился? — спросил я, когда мы с Холмсом уединились в отведённой нам комнате.

— Именно так, Ватсон. Если наш «призрак» считает, что его план сработал и подозрения с семьи сняты, он может проявить беспечность. Попытается уничтожить оставшиеся улики или, что ещё лучше, покинуть место действий. Нам же остаётся лишь наблюдать.

Наблюдение мы начали с того, что Холмс, к моему удивлению, не стал следить за садовником Клайвом, а направил наш скромный отряд — себя и меня — к конюшням, находившимся на некотором отдалении от главного дома.

— Но почему конюшни, Холмс? — не удержался я.

— Потому что, мой дорогой друг, если ты хочешь незаметно вывезти что-то — или кого-то — большого размера из поместья, не привлекая внимания коляской у парадного подъезда, ты воспользуешься фургоном для сена или навоза. А такие вещи хранятся именно здесь.

Конюшни, давно не использовавшиеся по прямому назначению, имели заброшенный вид. Пахло прелой соломой, плесенью и мышами. Холмс, зажёг фонарь, принялся методично осматривать пол в пустых стойлах. Вскоре он остановился у дальнего угла, где слой пыли и старой подстилки был заметно нарушен.

— Свежие колёсные следы, — указал он на едва заметные вмятины на земляном полу. — И не от телеги, а от чего-то с более узкой колеёй. Вроде ручной двуколки. И смотрите — здесь солома примята по-новому, будто на неё что-то поставили и недавно убрали.

Он опустился на колени и стал внимательно изучать солому. Внезапно его рука замёрсла, а затем осторожно извлекла из-под прелого слоя небольшой предмет. Это была пуговица из тёмного рога, довольно дорогая, с характерным сколом на краю.

— Интересно, — пробормотал Холмс. — Эта пуговица не от одежды садовника или конюха. Это часть добротного городского костюма.

— Лоуренса? — предположил я.

— Возможно. Но что ещё более интересно — взгляните сюда.

Он направил луч фонаря на деревянную стену стойла. На высоте примерно метра от пола в бревне была свежая, едва заметная царапина. Неглубокая, но длинная, как будто что-то металлическое с силой протащили вдоль стены.

— Какая-то палка… или древко, — сказал я.

— Древко зонта, Ватсон! — воскликнул Холмс, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Представьте: человек в бессознательном состоянии. Его грузят на двуколку. Длинный зонт, брошенный рядом, цепляется набалдашником за стену и оставляет этот след. Всё сходится. Но куда его повезли?

Ответ пришёл сам собой, когда мы, вернувшись к краю парка, увидели в сумерках слабый отсвет в окне сторожки садовника Клайва. Но не обычный, ровный свет лампы, а мелькающий, неровный, будто от свечи, которую кто-то то заслоняет, то открывает.

— Сигнал, — коротко сказал Холмс. — Идём.

Мы крались по краю сада, пригнувшись, пользуясь тенью от высоких кустов. Возле самой сторожки Холмс приложил палец к губам и жестом велел мне подойти к единственному закопчённому окошку. Осторожно заглянув внутрь, я увидел сцену, которая заставила моё сердце учащённо забиться.

В тесном, заставленном садовым инструментом помещении, на грубой самодельной койке лежал мужчина. Его лицо было бледным и осунувшимся, но я без труда узнал черты с фотографии, показанной нам ранее, — мистер Джонатан Лоуренс. Он был без пиджака (на жилете действительно не хватало одной пуговицы), его руки и ноги были туго связаны верёвками, а рот заклеен полосой грубого пластыря. Рядом, на табуретке, сидел Клайв. Он не пил чай. Он с мрачной сосредоточенностью натирал тряпкой… древко тёмно-синего шёлкового зонта, стараясь стереть какие-то отметины.

— Теперь всё ясно, — прошептал Холмс у меня за спиной. — Но действовать нужно быстро и тихо. У него может быть нож.

План родился мгновенно. Я, как бывший военный, должен был с силой распахнуть дверь и отвлечь садовника. Холмс, более ловкий, — обезвредить его.

Раздавив под ногой сухую ветку для маскировки звука, я набрал воздуха и изо всех сил пнул дверь ногой. Та с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Что за чёрт?! — взревел Клайв, вскакивая и хватаясь за лежавший рядом тяжеленный садовый нож.

— Стоп, полиция! — рявкнул я, врываясь внутрь, хотя, конечно, полицией не был.

На секунду Клайв опешил, и этого мгновения хватило Холмсу. Он стремительно проскочил сбоку, и его трость с свистом описала дугу, приходясь точно по запястью руки, сжимавшей нож. Тот со звоном выпал на пол. Прежде чем опомнившийся садовник смог что-то предпринять, Холмс нанёс ему ловкий, отточенный удар в солнечное сплетение, и тот с тяжёлым стоном осел на пол, хватая ртом воздух.

— Верёвки, Ватсон, быстро! — скомандовал Холмс, наступая коленом на спину поверженного Клайва.

Я бросился к койке. Глаза Лоуренса были широко раскрыты от ужаса и надежды. Я сорвал пластырь с его рта.

— Спасибо… О, Господи, спасибо, — забормотал он хрипло.

Пока я развязывал верёвки, Холмс, используя их же остатки, ловко связал руки садовнику за спиной.

— Ну-с, мистер Клайв, — произнёс детектив ледяным тоном, когда тот немного пришёл в себя. — Кажется, пора объясниться. И я бы советовал Вам говорить правду. Потому что похищение и незаконное лишение свободы — это уже не садовые шалости.

Клайв, сидя на полу, мрачно уставился в земляной пол. Он тяжело дышал, но в его взгляде читалась скорее злоба, чем раскаяние.

— Говори, негодяй! — потребовал я, помогая Лоуренсу сесть. — Что он с Вами сделал?

Лоуренс, растирая онемевшие запястья, с ненавистью посмотрел на своего похитителя.

— Он… он подстерёг меня, когда я вышел в кабинет. Был за дверью. Ударил чем-то по голове… Пахло хлороформом… Я очнулся уже здесь.

— И зонт? — спросил Холмс.

— Это он! Он пронёс его в дом заранее, спрятал в камине! Чтобы создать видимость мистики! А потом выбросил в саду, разорвав ткань!

— Молчи! — прохрипел Клайв, внезапно подняв голову. Его глаза горели мрачным огнём. — Всё для них делал! Всю жизнь! А они… а она…

Он замолчал, сжав челюсти.

— «Она»? — мягко повторил Холмс. — Миссис Элинор? Или, может, горничная Энни, которая вас боится и которая, я подозреваю, помогла вам проникнуть в дом и вынести тело?

Клайв не ответил, но по его лицу было видно, что Холмс попал в точку.

— Я так и думал, — продолжал детектив. — В одиночку вытащить бесчувственного мужчину из запертой комнаты, даже с помощью верёвки через окно, практически невозможно. Нужен был сообщник внутри. Энни, которой вы, судя по всему, обещали что-то или, что более вероятно, угрожали. Вы работали по указанию кого-то из семьи, не так ли? Кто дал вам приказ избавиться от мистера Лоуренса? Кто пообещал вам деньги или… молчание о чём-то, что вы совершили в прошлом? Возможно, о той самой «помощи», которую оказали мистеру Арчибальду тридцать лет назад, когда он «случайно» передозировал хлороформ?

Тишина в сторожке стала звенящей. Даже я понял, к чему клонит Холмс. Клайв, старый слуга, верный пёс семьи, мог быть тем самым инструментом, который использовали для тёмных дел и три десятилетия назад, и сейчас. И только теперь, когда его поймали с поличным, он оказался крайним.

— Никто мне ничего не приказывал, — наконец выдохнул Клайв с мрачной покорностью. — Я сам решил. Видел, как они мучаются от долгов. Решил помочь. Всё.

— Очень благородно, — сухо заметил Холмс. — Но я думаю, суд предпочтёт услышать более подробную версию. А также показания мисс Энни. И, конечно, мистера Лоуренса. Доктор, помогите нашему гостю дойти до дома. А я проследую за этим джентльменом. Надеюсь, полковник предоставит нам какое-нибудь помещение под временную камеру до прибытия инспектора Лестрейда, которого я уже велел вызвать из города.

Возвращаясь к тёмному, молчаливому особняку, я понимал, что загадка исчезновения решена. Но слова Холмса о «помощи» мистеру Арчибальду и мрачная покорность Клайва оставляли в воздухе тяжёлый, неразрешённый вопрос. Мы раскрыли «как». Но «почему» в его полном, мрачном объёме только начало проступать из тени, и оно, как я чувствовал, касалось не только садовника.

Часть пятая.

Обратный путь в дом был мрачным и молчаливым. Я поддерживал мистера Лоуренса, который шатался от слабости и потрясения. Холмс шёл позади, ведя перед собой связанного Клайва твёрдой рукой. Свет из окон особняка казался нам теперь не гостеприимным, а подозрительным, выхватывая из темноты знакомые очертания, которые хранили столько лжи.

Нас встретили в холле. Полковник Чесни, его сестра и племянник замерли в немой сцене, увидев нашу процессию. На лицах полковника и миссис Элинор отразился ужас, но разного свойства. У полковника — потрясённое, почти детское недоумение, смешанное с облегчением при виде живого Лоуренса. У его сестры — холодный, каменный ужас, проступавший сквозь маску светской сдержанности. Эдгар Фоули просто остолбенел.

— Боже милостивый… Джонатан! — воскликнул полковник, делая шаг вперёд. — Вы живы! Что… что это значит, мистер Холмс?

— Это значит, полковник, что Ваш долг цел и невредим, — сухо ответил Холмс, — в отличие, правда, от его кошелька и нервов. А это — человек, который похитил его. Ваш садовник Клайв. Он действовал не один. У него была сообщница в доме.

Взгляд Холмса, холодный и неумолимый, скользнул по бледному лицу миссис Элинор, а затем остановился на полковнике.

— Но я подозреваю, что мотивы этого похищения уходят корнями гораздо глубже вчерашнего вечера. И чтобы понять их, нам следует вернуться в кабинет. При всех. Стилс, — обратился он к дворецкому, стоявшему в тени, — попросите, пожалуйста, горничную Энни присоединиться к нам. И не пытайтесь её предупредить. Дверь уже под наблюдением.

В кабинете, том самом, где всё началось, царила гнетущая атмосфера. Лоуренс, укутанный в плед, сидел в кресле у ещё не растопленного камина, с ненавистью глядя на Клайва, которого посадили на стул в центре комнаты. Горничная Энни, приведённая дворецким, дрожала, как осиновый лист, не смея поднять глаз.

— Итак, — начал Холмс, вставая у камина, как прокурор перед судом. — Давайте восстановим ход событий. Вчера вечером мистер Лоуренс вышел в этот кабинет за папиросами. Его ждали. Кто-то, зная распорядок дома, предусмотрел его уход. Клайв проник в дом через потайной ход или с помощью ключа, который ему могла предоставить Энни. Он спрятался за дверью. Когда Лоуренс вошёл, Клайв оглушил его ударом по голове и применил тряпку, смоченную в хлороформе — отсюда запах. Затем, пока все в столовой были в неведении, сообщница — предположительно, Энни — помогла ему вытащить тело через окно. Для этого задвижку отодвинули заранее, а после аккуратно задвинули снаружи с помощью проволоки или нити, оставив ту самую чистую полосу на подоконнике. Следы на ковре — это разлитый при неаккуратном обращении хлороформ. Зонт, заранее принесённый и спрятанный в камине, был оставлен как ложный, мистический след, чтобы направить расследование по неверному пути, в сторону семейного «проклятия». Всё было рассчитано на то, что испуганная семья, помня о трагедии с Арчибальдом, не станет копать глубоко и спишет всё на сверхъестественное.

— Но зачем?! — вырвалось у полковника. — Клайв, мы всегда хорошо к тебе относились!

Садовник мрачно усмехнулся, впервые подняв голову.

— Хорошо? Я тридцать лет выгребаю ваше грязное бельё, сэр. И молчу. Молчу о том, что видел в ту ночь, когда умер старый мистер Арчи.

Все замерли. Даже Холмс слегка склонил голову, давая ему продолжать.

— Я тогда был молодым грумом, ночевал над конюшнями. Услышал ночью крик — из этого кабинета. Подкрался, глянул в окно, которое было приоткрыто. Он, — Клайв кивнул на полковника, — и она, — его взгляд упал на миссис Элинор, — стояли над ним. Над мистером Арчи. Он уже не дышал. А в руках у неё был… пузырёк. Они спорили шёпотом. Он говорил: «Что ты наделала, Элинор?» А она в ответ: «Он собирался продать Торнвуд, Бэзил! Продать наше родовое гнездо, чтобы покрыть свои дурацкие долги! Я не позволила!»

В комнате стояла такая тишина, что был слышен треск поленьев в камине в соседней столовой. Миссис Элинор не двигалась, её лицо стало похоже на ледяную маску. Полковник смотрел на сестру с нарастающим ужасом, в котором читалось горькое признание.

— Ты… — прошептал он. — Ты сказала, что нашёл его уже мёртвым… что это несчастный случай…

— Это и был несчастный случай! — вдруг заговорила миссис Элинор, её голос, обычно сдержанный, прозвучал резко и надтреснуто. — Он был слаб, Бэзил! Слаб духом! Он паниковал, он хотел всё разрушить! Я лишь дала ему успокоительное… чтобы он одумался! Но он… сердце не выдержало. Я не хотела его смерти!

— Но вы скрыли истинную причину, — холодно вставил Холмс. — И мистер Клайв стал вашим немым свидетелем. Вы купили его молчание деньгами или угрозами? И вот теперь, тридцать лет спустя, история повторяется. Новый кредитор угрожает «Торнвуду». Старый метод уже не сработает — нужно не тихое устранение, а громкое, мистифицированное исчезновение, которое запутает следы. Кто был инициатором на этот раз? Вы, миссис Элинор, опасаясь, что брат может не выдержать давления и сознаться в старом преступлении? Или вы, полковник, отчаявшись спасти имение?

— Это была она! — выкрикнул Клайв, глядя на миссис Элинор. — Она велела мне! Сказала, сделай так, чтобы все подумали на призраков или что он сам сбежал. А Энни… — он бросил взгляд на рыдающую теперь горничную, — Энни я припугнул, сказал, что знаю про её вора-братца, что сдадим его в полицию, если не поможет.

— Молчи, дурак! — прошипела миссис Элинор, и в её глазах вспыхнула настоящая ярость. — Ты всё сделал бездарно! И ты, — она обернулась к Холмсу, — вы, выскочка, сыщик! Кто вас звал совать нос в наши семейные дела?

Казалось, всё встало на свои места. Истеричное признание миссис Элинор, молчаливое согласие полковника, виновность Клайва и запуганной горничной. Преступники названы, мотив — сохранение имения и сокрытие старого убийства — ясен. Я уже мысленно готовил заключительную фразу для своего будущего рассказа: «Так мистическое проклятие «Торнвуда» обернулось банальной, но от того не менее ужасной человеческой жадностью и страхом».

Но Холмс не выглядел удовлетворённым. Его взгляд, тяжёлый и пронзительный, был прикован к полковнику. Бэзил Чесни сидел, сгорбившись, уставясь в пол. На его лице не было ни злобы, ни страха, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и… стыд.

— Полковник, — тихо, но чётко произнёс Холмс, нарушая тягостную паузу. — Вы ничего не хотите добавить? Вы позволили сестре оговорить себя, взять всю вину на себя. Но это не вся правда, не так ли? Правда в том, что Вы знали. Знали тридцать лет назад. И знали сейчас. Вы не отдали приказ, но Вы… позволили. Вы закрыли глаза. Потому что «Торнвуд» для Вас — не просто имение. Это Ваше оправдание, Ваш щит от всего мира. И ради него Вы пожертвовали братом тогда. И были готовы пожертвовать другом сейчас. Не активным действием, но пассивным согласием. Это Вас мучило. Это заставило Вас увидеть в саду «призрак» — призрак собственной вины.

Полковник поднял на него глаза. В них стояли слёзы, но не раскаяния, а горького, беспросветного отчаяния.

— Он был моим братом, — прошептал он. — А он — моим другом. Но «Торнвуд»… это Чесни. Это наша фамилия. Без него мы — никто. Я солдат, мистер Холмс. Я привык жертвовать немногими ради многих. Ради чести полка. Здесь… здесь я пожертвовал немногими ради чести семьи.

Холмс медленно покачал головой.

— Нет, полковник. Вы пожертвовали честью — ради кирпичей и парка. И это худшая из жертв. Миссис Элинор действовала, движимая фанатичной, искажённой любовью к родовому гнезду. Клайв — страхом и корыстью. Но Вы… Вы, джентльмен, офицер, — Вы совершили преступление бездействия. Вы позволили злу случиться, потому что оно было удобным. И в этом — Ваша вина, которая, я suspect, мучает Вас гораздо больше, чем могло бы мучить простое признание в убийстве.

Он обвёл взглядом комнату, где разыгралась семейная трагедия, длиною в жизнь.

— Дело закрыто. Преступники будут переданы правосудию. Мистер Лоуренс, я думаю, после этого вряд ли захочет возвращать свой долг, да и суд, учтя обстоятельства, может его списать. «Торнвуд», вероятно, будет продан за долги всё равно. Но это уже не моя забота. Моя задача — раскрыть механизм преступления. А его движущей силой, увы, слишком часто оказывается не громкая злоба, а тихий, удобный компромисс с совестью.

Холмс взглянул на меня.

— Ватсон, я думаю, мы закончили. Инспектор Лестрейд, я уверен, уже на подходе. Ему останется лишь зафиксировать показания.

Мы вышли из кабинета, оставив за спиной немую сцену распада: сестра, сломленная собственным фанатизмом; брат, раздавленный тяжестью молчаливого соучастия; и слуга, понявший, что был всего лишь орудием в чуждой ему игре честолюбия и страха.

На обратном пути в Лондон в вагоне было тихо. Туман снова спускался на поля, скрывая очертания «Торнвуда» и, казалось, все его тайны.

— Жуткая история, Холмс, — не выдержал я наконец. — И этот финал… в нём нет правосудия. Только правда. И она оказалась страшнее любого убийства.

Холмс, глядя в промокшее окно, на котором стекали капли конденсата, ответил почти шёпотом:

— Правда, Ватсон, редко бывает утешительной. Истинное зло часто носит не маску чудовища, а личину долга, семьи или… молчаливого согласия. «Торнвуд» был для них не домом, а идолом, которому приносили человеческие жертвы. И самая страшная из жертв — их собственная душа. Запиши это дело, друг мой. Но, пожалуйста, смягчи некоторые детали. Пусть мир думает, что мы поймали банального похитителя. Некоторые истины слишком тяжелы, чтобы быть обнародованными. Они останутся в нашем с тобой архиве. Архиве утерянных — или, вернее, намеренно забытых — дел.

И он снова умолк, уставившись в надвигающиеся сумерки, а я понимал, что эта история не закончится в суде. Она закончится здесь, в наших сердцах, как тихий, неприятный осадок, как напоминание о том, что самые прочные стены иногда возводятся не из кирпича, а из трусости и лжи. И рухнуть они могут в одно мгновение, стоило только постучать в дверь логике и мужеству взглянуть правде в лицо.

Записано со слов Шерлока Холмса доктором Джоном В. Ватсоном.