Шерлок Холмс и старый хранитель

Глава первая. Тихий хаос мистера Фэрроу

Холодный ноябрьский вечер затянул Лондон плотным, влажным туманом, превратив огни фонарей на Бэйкер-стрит в расплывчатые жёлтые пятна. Мы с Шерлоком Холмсом молчаливо сидели у камина — я перелистывал свежую газету, он, откинувшись в кресле с закрытыми глазами, выпускал струйки дыма из своей чёрной глиняной трубки. Тишину нарушил только треск поленьев да отдалённый гул экипажей. Именно в такую погоду, подумал я, наиболее уместны визиты клиентов с тёмными и необъяснимыми историями.

Так оно и вышло. Миссис Хадсон доложила о некоем мистере Элджерноне Фэрроу, и через мгновение в нашу гостиную, принося с собой запах сырости и старой пыли, вошёл сам визитёр. Это был мужчина лет пятидесяти, сухощавый, с позвоночником, державшимся неестественно прямо, словно стержнем. Его лицо, бледное и узкое, с острым носом и беспокойными глазами за стёклами пенсне, выражало крайнюю степень нервного напряжения. Одет он был безупречно, но до смешного старомодно: тёмный, слегка поношенный сюртук, высокий крахмальный воротничок и галстук, завязанный мёртвым узлом. Каждая складка на его одежде, каждый волосок на аккуратно пробранном проборе говорили о педантичной, почти маниакальной аккуратности.

— Мистер Холмс, — начал он, едва коснувшись предложенного стула, — моё дело… оно не укладывается в рамки обычной полицейской практики. Оно касается не кражи, не насилия, а… непорядка. Систематического, целенаправленного непорядка.

Его тон был сух и лишён эмоций, но тонкие пальцы, теребившие ручку зонтика, выдавали внутреннюю бурю.

— Я являюсь куратором и владельцем частного Музея естественной истории Фэрроу на Рассел-сквер, — продолжал он. — Учреждение небольшое, семейное, основано моим отцом. Последние годы… последние годы были нелегки. Публика предпочитает зрелища, а не научную систематику. Однако я мирился с убытками, пока не началось… это.

Он описал явление с ледяной точностью бухгалтера, сводящего баланс. В течение последних трёх недель, каждое утро, открывая музей, он обнаруживал, что экспонаты не на своих местах. Чучело болотной совы с ветки дуба перенесено к витрине с минералами. Коллекция римских монет из бронзового ларца аккуратно разложена веером на мраморном столе подле. Древний кинжал из зала оружия найден мирно лежащим среди гербариев. Ничего не пропадало, ничего не повреждалось. Просто устанавливался новый, абсурдный порядок.

— Вызывали полицию? — спросил Холмс, не открывая глаз.

— Дважды. Констебли осмотрели помещение. Окна на запорах, дверь с мощным замком — нет следов взлома. Прислуга — только пожилая экономка, которая ночует в дальнем флигеле и глуха как тетерев, да мальчик-истопник, который уходит в шесть вечера. Полиция предположила шутку или невменяемость кого-то из них. Я уволил мальчика, хотя был уверен в его невиновности. Но прошлой ночью… прошлой ночью случилось нечто, что исключает человеческий фактор.

Он замолчал, глотая воздух.

— Я сам проверил все замки в десять вечера. Утром, в половине седьмого, я вошёл в Зал моллюсков. И увидел… — его голос дрогнул, — уникальный аммонит мелового периода, ценность которого известна лишь узкому кругу учёных, лежал не в своей бархатной нише, а в витрине с чешуекрылыми, прямо на крыле бабочки Papilio machaon. Дверь в зал была заперта. Ключ только у меня.

Холмс наконец открыл глаза. В них не было ни тени насмешки, лишь холодный, сосредоточенный интерес.

— Эти перемещения, мистер Фэрроу, — они кажутся вам случайными или… осмысленными?

Куратор замер, будто вопрос застал его врасплох.

— Осмысленными, — тихо ответил он. — И бессмысленными одновременно. Это не вандализм. Это… тихий хаос. Кто-то или что-то знакомо с расположением каждого предмета и методично, ночь за ночью, нарушает его.

— И каков, по-вашему, мотив?

— Не знаю! — воскликнул Фэрроу, и в его голосе впервые прорвалось отчаяние. — Если бы была кража, я бы понял. Если бы было разрушение — тоже. Но это… это словно призрак учёного, сошедшего с ума от однообразия, решил переставить все ярлыки в божественной системе природы!

Холмс поднялся.

— Мы осмотрим ваш музей завтра утром, мистер Фэрроу. И, прошу вас, не прикасайтесь более ни к чему с момента последнего «происшествия». Сохраните сцену в неприкосновенности.

Когда наш клиент, чуть более успокоенный, удалился, я не удержался от вопроса:

— Призрак, Холмс?

Мой друг усмехнулся, набивая свежую трубку.

— Призраки, Ватсон, — удобная выдумка для сокрытия человеческих страхов и человеческих же проступков. Нет, за этим делом стоит нечто куда более прозаичное. И, я почти уверен, куда более трагичное. Закажите к завтрашнему утру кэб, Ватсон. Нам предстоит посетить обитель тихого хаоса.

Глава вторая. Обитель пыли и порядка

Музей Фэрроу располагался в угловом особняке георгианской эпохи, мрачном, как надгробный памятник, даже под бледным ноябрьским солнцем. Вывеска была скромной, потускневшей от времени. Нас встретил сам куратор, уже ожидавший у двери. Внутри пахло тем особым запахом, который я назову «ароматом безвременья»: пыль, нафталин, старая политура и слабый, едва уловимый дух камня и пергамента.

Интерьер поражал. Это не был музей в современном понимании. Скорее, кабинет редкостей, разросшийся до размеров дома. Высокие, затянутые тёмно-зелёным бархатом стены, массивные дубовые витрины с толстыми стёклами, тяжёлые шторы, пропускающие скупые лучи света. Освещение обеспечивали газовые рожки, дававшие неровный, живой свет, от которого по стенам и потолку метались длинные тени. Казалось, само время здесь замедлило ход, застряв где-то в середине прошлого века.

Фэрроу повёл нас по залам, называя их старомодными, торжественными именами: «Зал минералогии и литологии», «Кабинет орнитологических диковин», «Галерея нумизматики и фалеристики». Всё было разложено, расставлено, подписано убористым почерком на пожелтевших карточках с величайшей точностью. Но в этом идеальном порядке, как язвы, зияли следы «тихого хаоса». Фэрроу указывал на них дрожащим пальцем:

— Вот здесь стояла агатовая жеода. Её нашли на столе среди этрусских ваз.

— А эта гравюра с изображением дронта висела в зале птиц. Её обнаружили приколотой булавкой к драпировке в коридоре.

Холмс почти не слушал эти объяснения. Он превратился в живой прибор для наблюдения. Его острый профиль склонялся то к полу, то к витринам. Он молча, с лупой в руке, изучал замки на дверях и витринах, склонился над паркетом, рассматривая узоры воскового налёта и почти невидимые царапины. Он обращал внимание на то, что я счёл бы незначительным: на толщину слоя пыли на карнизах, на матовые отпечатки на бархатных подставках, где прежде лежали перемещённые предметы, на направление, в котором отодвинуты тяжёлые портьеры.

Особенно долго он задержался в Зале моллюсков, где произошло последнее чудо с аммонитом. Витрина с бабочками была прекрасным и печальным зрелищем: десятки разноцветных насекомых, наколотых на булавки, застыли в стеклянной гробнице. Рядом, на бархате, лежал тот самый аммонит — каменная спираль времён, брошенная в мир крылатых ephemera. Холмс не притронулся к нему, лишь долго вглядывался в стеклянную поверхность витрины, в едва заметные отпечатки пальцев.

— Скажите, мистер Фэрроу, — спросил он наконец, оборачиваясь, — доступ в музей ночью кроме вас имеет кто-либо? Отопительные трубы, вентиляционные ходы… Может ли кто-то проникнуть через них?

— Абсолютно исключено, — твёрдо ответил куратор. — Трубы старые, но слишком узкие даже для ребёнка. Вентиляция — простые решётки, привинченные намертво. Я всё проверял.

— А ваша экономка? Она не могла услышать ничего подозрительного?

— Миссис Гловер? Она глуха, как пень, и спит, не просыпаясь, с девяти вечера до семи утра. Я стучал в её дверь утром после первой истории — она не отозвалась.

Мы обошли весь дом, включая тёмный подвал, где хранились запасные экспонаты и упаковочные материалы, и чердак, заваленный старыми рамами и ящиками. Везде — идеальная чистота и такой же идеальный, непроницаемый порядок. Ни намёка на потайные ходы или люки.

Возвращаясь в центральный холл, Холмс внезапно спросил:

— У вас есть мастерская? Место, где вы реставрируете или чините экспонаты?

Фэрроу слегка вздрогнул.

— Есть… небольшая комната в заднем флигеле. Я редко пускаю туда посторонних.

— Это необходимо, — без возражений заявил Холмс.

Мастерская оказалась полной противоположностью музея. Это был живой, рабочий кабинет, заваленный инструментами, кистями, банками с химикатами, кусками различных материалов. Здесь пахло скипидаром, шеллаком и металлом. Всё было в рабочем беспорядке, но беспорядке профессиональном, где хозяин знает место каждой вещи. Холмс обошёл комнату, его взгляд скользнул по верстаку, уставленному тисками и лупами, по полкам с флаконами, по небольшой печке для разогрева клея. На полу около верстака лежал тонкий, едва заметный слой какой-то светло-серой пыли.

— Что это? — указал он на неё.

— О, это пемзовая пудра, — оживился Фэрроу. — Я использовал её вчера для полировки оправы одного старинного медальона. Не успел подмести.

Холмс кивнул, но его взгляд на мгновение задержался на обуви куратора. На тех самых безупречно чистых, тщательно начищенных домашних туфлях.

Мы покинули музей в полдень. Фэрроу, стоя на пороге, выглядел потерянным и ещё более несчастным, чем при нашей первой встрече. В кэбе, направлявшемся на Бэйкер-стрит, Холмс молчал, уставившись в запотевшее стекло. Я не решался прервать его размышления.

— Ну что, Ватсон, — спросил он наконец, — впечатления?

— Место гнетущее, — признался я. — И загадка кажется неразрешимой. Ни следов, ни мотива. Как будто и вправду незримый дух…

— Дух, — перебил он меня, — который обладает странным свойством: он идеально знаком с расположением всех экспонатов, имеет ключи от всех дверей, оставляет «следы, ведущие в никуда» и при этом носит безукоризненно чистые туфли в мастерской, полной пыли. Очень избирательный дух, не находите?

Я уставился на него, не понимая.

— Завтра, Ватсон, я думаю, мы сможем положить конец этому «тихому хаосу». Но боюсь, разгадка принесёт мало радости нашему педантичному другу.

Глава третья. Противоречие в пыли

На следующий день Холмс, вопреки обыкновению, не спешил. Он провёл утро, изучая какие-то справочники по музейному делу и аукционные каталоги, и лишь после обеда предложил мне снова навестить мистера Фэрроу. Мы застали куратора в состоянии, близком к нервному срыву. За ночь произошло новое «перемещение»: небольшая этрусская бронзовая статуэтка из зала древностей была найдена сидящей на крышке рояля в парадной гостиной, которая не использовалась годами.

— Видите?! — воскликнул он, его голос сорвался на фальцет. — Это продолжается! Даже ваше присутствие не остановило это… это безумие!

— Напротив, мистер Фэрроу, — спокойно ответил Холмс. — Я полагаю, оно как раз приблизилось к своему логическому завершению. Прошу вас, соберите здесь, в холле, всех, кто имеет какое-либо отношение к дому. Включая вашу экономку.

Через десять минут в мрачном холле, под безразличными взглядами чучед птиц в стеклянных шкафах, собрались мы трое, мистер Фэрроу, древняя, сгорбленная миссис Гловер с испуганными глазами, и тщедушный подросток-истопник, которого, как выяснилось, Фэрроу вновь нанял накануне, убоявшись топить печи самому. Холмс обвёл их своим пронзительным взглядом.

— Дело, которое привело меня сюда, выдавалось за нечто сверхъестественное. Предметы, движущиеся сами по себе в запертом доме. Следы, обрывающиеся в никуда. Иллюзия была создана мастерски, с глубоким знанием дела и окружающей обстановки. Но любая иллюзия, сколь бы искусной она ни была, рано или поздно наталкивается на материальный мир. И оставляет на нём следы.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— Мистер Фэрроу описал нам «следы, ведущие в никуда». Я осмотрел их. И обнаружил, что это не следы проникновения, а следы инсценировки. Например, лёгкие потёртости на паркете у витрины с аммонитом — они были оставлены не носком ботинка, а ребром жёсткой щётки, чтобы создать видимость волочения. Пыль на карнизе над перемещённой гравюрой была стёрта не ладонью, а концом свёрнутой в трубку газеты — я нашёл микроскопические волокна бумаги.

Фэрроу побледнел ещё больше, но молчал.

— Мотив, — продолжал Холмс, — всегда ключ. Зачем кому-то нужно было создавать в частном, убыточном музее иллюзию полтергейста? Не для кражи, не для вандализма. А для чего? Для одной цели: привлечения внимания. Сенсации. Чтобы газеты заговорили о «заколдованном музее Фэрроу», чтобы любопытные толпами повалили смотреть на «движущиеся экспонаты». Это была отчаянная, последняя попытка спасти гибнущее дело. Попытка человека, для которого его музей — вся жизнь.

Теперь все взгляды, полные недоумения и ужаса, были устремлены на куратора. Тот стоял, не двигаясь, будто окаменев.

— Но в каждом искусном плане есть слабое место — его исполнитель, — голос Холмса стал почти что сочувственным, но от этого лишь более неумолимым. — Иллюзию создавали ночью, аккуратно перемещая предметы и фабрикуя ложные следы. А утром её «обнаруживали». Всё было продумано, кроме одной, крошечной детали. Вчера, в вашей мастерской, на полу лежал свежий слой пемзовой пудры от полировки. Вы сказали, что работали там вчера. Но ваши туфли, мистер Фэрроу, были безукоризненно чисты. Ни намёка на серую пыль на подошвах или каблуках. Это означало, что вы не входили в мастерскую в той обуви, в которой были. А значит, вы сменили её. И, вероятно, надели другую пару — ту, в которой ходили ночью по музею, создавая свою тайну. Ту, на подошве которой, если хорошенько поискать, мы найдём и воск с паркета залов, и пыль с чердака, и, возможно, даже микроскопические волокна бархата с подставок.

Воцарилась гробовая тишина. Казалось, даже чучела в витринах затаили дыхание. Потом с мистера Фэрроу словно спала маска. Его строгая осанка сникла, плечи обвисли. Он не заплакал, не стал протестовать. Он просто медленно, как очень старый человек, опустился на ближайший стул и уставился в пространство перед собой.

— Да, — прошептал он хрипло. — Это я. Всё это был я.

Глава четвёртая. Истина, которую не выносят на свет

Мы остались с ним наедине в его кабинете — тесной комнатке, заваленной каталогами и счётами. Вид у него был не безумный, а бесконечно усталый и опустошённый. Он говорил монотонно, как бы констатируя посторонние факты.

— Музей был делом жизни моего отца и моей собственной жизнью. Я не создал семьи, у меня не было других интересов. Каждый экспонат… я знал историю его приобретения, его научную ценность. А потом пришли новые времена. Людям нужны диорамы, электрическое освещение, громкие названия. Моё скромное собрание перестало интересовать кого-либо кроме горстки старых чудаков. Деньги таяли. Кредиторы… Я был на грани. Продать коллекцию по частям? Это всё равно что расчленить собственное тело. Закрыться? Признать, что жизнь прошла впустую?

Он замолчал, глядя на портрет сурового мужчины в викторианском сюртуке над камином — своего отца.

— Идея пришла сама собой, после того как полиция в первый раз ничего не нашла. Что, если бы музей стал известен не научными заслугами, а… тайной? Что, если бы люди пошли смотреть не на камни и птиц, а на место, где «водится призрак»? Я изучал старые дела о полтергейсте. Всё рассчитал. Начал с малого. Потом усложнял. Я был так осторожен… Казалось, это сработает. Я даже написал анонимное письмо в одну бульварную газетёнку. Но вместо сенсации получил лишь ваше внимание, мистер Холмс.

— Ваша ошибка была не в неосторожности, — тихо сказал Холмс. — Она была в самом замысле. Вы пытались обмануть реальность, но реальность всегда мстит за такое пренебрежение. Мельчайшая деталь — пыль на полу и чистые туфли — разрушила всё здание иллюзии.

— Что будет теперь? — безразлично спросил Фэрроу. — Полиция? Суд? Позор в газетах?

Холмс встал и подошёл к окну, глядя на серый двор.

— Полиции я ничего сообщать не стану, — сказал он после паузы. — В ваших действиях нет состава уголовного преступления, лишь отчаянный, жалкий обман. Суд и газеты добьют то, что осталось от вас и вашего музея. Я не вижу в этом ни справедливости, ни смысла.

Фэрроу поднял на него глаза, в которых мелькнула слабая искра не то надежды, не то нового страха.

— Но… что же мне делать?

— То, чего вы боялись больше всего, — холодно констатировал Холмс. — Закрыться. Тихо, без шума. Распродать коллекцию серьёзным собирателям или передать в дар публичным музеям. Она обретёт новую жизнь в других стенах, а вы… вам придётся найти свою.

Мы уходили из музея в сгущающихся сумерках. Фэрроу не вышел нас провожать. Он остался сидеть в своём кресле, маленькая, сломленная фигура в огромном, тёмном доме, полном немых свидетелей его краха.

В кэбе царило тяжёлое молчание.

— Печальный конец, Холмс, — промолвил я наконец.

— Не конец, Ватсон, — поправил он. — Исход. Самый горький из возможных для такого человека. Он не лишился свободы, но лишился последней иллюзии — смысла собственного существования. Закон здесь бессилен. Иногда истина — слишком тяжёлое наказание сама по себе.

Эпилог

Через несколько недель я проходил по Рассел-сквер и увидел, что с двери особняка исчезла скромная вывеска «Музей естественной истории Фэрроу». Окна были закрыты ставнями. Дом стоял слепой и безмолвный, как склеп.

Больше мы никогда не слышали об Элджерноне Фэрроу. Его дело не попало в полицейские протоколы и не стало достоянием бульварной прессы. Оно осталось здесь, в моих записях, как один из тех «архивных» случаев, где торжество логики не принесло ни удовлетворения, ни триумфа. Холмс был прав: иногда истина не освобождает, а хоронит. И единственное, что остаётся наблюдателю — это смягчить в рассказе самые острые углы чужой трагедии и закрыть папку, с тихой грустью осознавая, что некоторые двери лучше навсегда оставить запертыми.