Шерсть

Тень замученного художника…

Солнце из Питера всегда красивое. Оно парит по крышам, гладит окна, провожает до звонка. Даже зимой. Вечер в Семье Долькиных был тихим, домашним. Александра Петровна готовила ужин, напевая под радио, а Сашенька дописывала в своей комнате этюд — вид из окна гаража орка Ухрюка, где на фоне ржавых железных листов дико и прекрасно цвел куст сирени. До сирени было еще далеко, но девушка старалась. Вдруг тишину разорвал настойчивый, нервный звонок маминого телефона. Не тот сигнал что обычно, а какая-то дробная, истеричная мелодия. Незнакомый номер.

— Алло? — услышала Сашенька мамин голос из кухни. Потом пауза. Потом: — Хельга? Боже, сколько лет… каким ветром?

Сашенька прислушалась. Мама редко говорила с кем-то таким тоном — растерянным, отстраненным, будто разговаривала с призраком.

— Что? Что ты несешь?.. Убиты?.. Какие подруги?.. Олеся? Таня Круглова?.. Что?..

Голос матери стал тише, но в нем появилась сталь, лед. — Хельга, успокойся. Говори внятно.

Сашенька отложила кисть. По спине пробежали мурашки. Она тихо подошла к двери и приоткрыла ее.

— Новостей нет… закрытое дело… твой… ну ясное дело, богатый, — доносился скудный обрывок маминой речи. Она слушала долго, и с каждым мгновением ее поза, видимая в проеме, становилась все более скованной, будто ее обвивали невидимые холодные цепи. — Знаю ли я кто это? Хельга, ну какие могут быть догадки? Маньяков, психов… Мало ли? У моей Сашеньки в классе мальчик был, пытался… да, того. Мир сошел с ума.

Пауза стала такой длинной и напряженной, что Сашенька почти слышала, как по невидимой мобильной связи доносится частое, прерывистое дыхание той самой Хельги.

И тогда мама произнесла одно слово. Тихо, сдавленно, с неподдельным, животным ужасом, которого Сашенька никогда от нее не слышала.

— Шерсть?..

Потом, почти сразу, уже другим, натянуто-легким тоном: «А, он пришел? Ну ладно, давай… да, обязательно. Береги себя».

Раздались короткие гудки. Потом тишина, нарушаемая только шипением масла на сковороде. Сашенька выглянула. Мама стояла у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу, с телефоном в белой от напряжения руке. Ее лицо было пепельным.

— Мам? — тихо позвала Сашенька. — Что случилось? Кто звонил?

Александра Петровна вздрогнула и медленно обернулась. Женщина смотрела на дочь, но словно не видел ее. Глаза были пустыми, устремленными куда-то в прошлое.

— Никто, солнышко. Подруга… старая. Со странностями. Поговорили. — Она сделала шаг, пошатнулась, и Сашенька бросилась ее поддерживать. — Все хорошо. Просто… вспомнила молодость. Пойду прилягу, голова болит.

Мама ушла в спальню, закрыв дверь. Сашенька осталась стоять посередине кухни, пахнущей жареной картошкой и котлетами. «Шерсть». Слово было противным, цепляющимся. Оно несло в себе что-то колючее, животное, темное. Собака что-ли чья-то?

Отдых в Пуш-горах — нарастает страх…

Через пару дней к Сашеньке через защищенный чат написал Ухрюк. Орк скучал. Гараж, чипсы и онлайн-игры — это было здорово, но ему, созданию действия, требовалась новая порция адреналина или хотя бы свежих впечатлений.

«Сань, — писал он. — Тут скучища. Давай куда выберемся. В кино. Или в зоопарк. Я там посмотрю на ваших зверей, сравню».

Сашенька, все еще находившаяся под впечатлением от того странного звонка, ответила почти машинально: «Скоро у нас экскурсия в Пуш-горы. На три дня. С классом».

«Пуш-горы? Это где?»

«Загород. Заповедник такой, скалы, лес. Красиво».

«О! Природа! — оживился Ухрюк. — Я с тобой».

Сашенька хмыкнула. «Ты? С классом? Тебя же сразу спалят. Или в цирк сдадут».

«А я замаскируюсь! — не сдавался орк. — У той гадюки в логове, в потайном ящике, я кое-что нашел. Браслет-иллюзию. Надел — и выглядишь как кто надо. Там образ „дяди Славы“ записан. Я потренировался. Выгляжу как тот усач, только… менее щупальцеватый».

Идея была безумной. Как и ожидалось. Но после всего пережитого безумие стало для Сашеньки почти нормой. Девушка обсудила с Ухрюком план: он присоединится к группе как «внештатный сопровождающий», знакомый одного из родителей, бывший военный, помогающий с охраной. Благо, в школе после истории с Максимом были панически озабочены безопасностью. И «дядю Славу» знали.

И вот автобус с классом мчался по загородной трассе. Сашенька сидела у окна, а через два ряда, с важным и слегка озабоченным видом, восседал «дядя Слава». Ухрюк справился блестяще. Иллюзия была устойчивой: усатое, грубоватое, но не глупое лицо, спортивная куртка, короткая стрижка. Только глаза — маленькие, глубоко посаженные — выдавали в нем внимательного и немного насмешливого наблюдателя. Мужчина пару раз ловил на себе взгляд Сашеньки и почти незаметно подмигивал.

Пуш-горы жили их пронзительной синевой неба и суровым величием темно-серых скал, поросших у подножия молодой зеленью. Воздух пах смолой, влажным, еще пока зимним, мхом и таяньем снегов. Сашенька на время забыла о тревогах, рисовала в блокноте быстрые наброски скальных выступов, похожих на спящих великанов. Ухрюк, исполняя роль сопровождающего, важно расхаживал по краю группы, покрикивая на слишком расшалившихся мальчишек: «Эй, вы там, от скалы подальше! Не геройствуйте!»

На второй день был запланирован длительный поход к одной из дальних вершин. Группа, уставшая, но довольная, вышла на опушку древнего, очень тихого леса. Здесь планировался привал. И вот, когда все расселись на бревнах, доставая бутерброды, по лесной дороге, поднимая облако снега, подкатила видавшая виды «Нива».

Из нее вышел человек в форме егеря, с густой, неопрятной бородой. Асмаловский.

Сашенька замерла с половинкой бутерброда в руке. Ухрюк, стоявший в стороне, мгновенно насторожился, его иллюзорное лицо стало каменным.

Асмаловский что-то говорил учительнице, показывая какие-то бумаги. Потом его взгляд нашел Сашеньку. Он кивком подозвал ее к себе. Учительница, немного озадаченная, разрешила: «Иди, Сашенька, егерь хочет предупредить нас об опасных зверях в этих местах».

Отошедши за машину, подальше от любопытных ушей, Асмаловский закурил странную трубку с пузырями, не предлагая, и тяжело вздохнул.

— Долькина. Неприятную новость привез.

— Опять нелюди? — спросила Сашенька, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хуже. Маг. И причем легальный. Наша контора, — он кивнул куда-то в небо, имея в виду свою организацию, — подчиняется, среди прочего, Совету Арканумов. Это типа профсоюза магов. И у них свои законы. Один из них — право на кровную месть, санкционированную, если обида была… ну, очень кровной.

— И что? — спросила Сашенька, в желудке у нее образовалась ледяная глыба.

— И появился такой мститель. Колдун. Волколак, если точно. По кличке «Шерсть». Охотится за бывшими одноклассницами из художественной школы Олексашкино. Выпуска 2002 года. Уже восьмерых нашел. Осталось, по нашим данным, две. Хельга Локтева и… Александра Петровна Долькина. Твоя мама.

Мир вокруг Сашеньки поплыл. Скалы, лес, смех одноклассников — все превратилось в бессмысленный, цветной шум. Единственной реальностью стало бородатое, усталое лицо Асмаловского.

— Почему?.. За что?..

— За травлю, — коротко бросил егерь. — Знаешь, собака травят. А они потом людей — Он достал из кармана старый, потрепанный кнопочный телефон, покопался в нем и включил видео. Качество было ужасным, картинка прыгала, но видно было школьный двор, девочек-подростков, человек восемь. Они окружили худого, долговязого мальчика. У него было бледное, испуганное лицо и… одна сплошная, густая бровь над глубоко посаженными глазами. Девочки что-то кричали, смеялись. Одна, самая бойкая, с кисточкой в руках (Сашенька с ужасом узнала молодую, улыбающуюся маму), подошла и что-то размазала у него по лицу. Краску? Что-то коричневое, липкое. Мальчик зажмурился, пытался стереть, а они смеялись. Потом камера выхватила его лицо крупно — по щеке текли слезы, смешиваясь с грязью, а в глазах стояла такая бездонная, немотая ненависть, что Сашеньке стало физически плохо.

— Шерсть, — прошептала она.

— Его так дразнили. Потому что он был…, а может и не был… Но брови срослись у него, говорят у оборотней так. И вообще не такой, как все. Магия в нем тогда только просыпалась, неуправляемая. Они его травили год. Пока он не исчез. А теперь вернулся. И приводит в исполнение свой приговор. По всем правилам магического права. Мы не можем ему помешать. Только наблюдать и убирать последствия.

— Вы… вы можете его остановить! У вас же дробовик, арбалет! — почти крикнула Сашенька.

— Против заклятия кровной мести, одобренного Советом? — Асмаловский усмехнулся беззвучно. — Это все равно что выстрелить в судью Верховного суда. Нас самих сотрут в порошок. Максимум, что могу предложить — тебе. У нас в организации есть программа поддержки… сирот, чьи родители пали жертвами магических разборок. Питание, общежитие, работа по силам. Ты способная девчонка, пригодишься.

В словах бородача не было злобы. Сквозь голос слышалась только леденящая душу констатация факта. Сашенька посмотрела на него уверенно. В ее глазах загорелся огонь, которого не было даже в схватке с гадюкой.

— Пусть убирается к черту, — тихо сказала она. — Я свою маму не отдам. И никуда не пойду.

Асмаловский вздохнул, задул трубку и кивнул.

— Как знаешь. Но учти — у тебя дня три, не больше. Он уже в городе. Хельгу возьмет первым. Потом твою мать. Прощай, Долькина. Удачи. Она тебе понадобится.

Асмаловский сел в «Ниву» и уехал, оставив Сашеньку стоять одной на краю леса, где еще надавно пахло снегом, а теперь хвоей и смертью.

Бессилие и ярость бешеной собаки

Обратная дорога в автобусе была кошмаром, который едва плыл. Сашенька сидела, уставившись в одну точку, не слыша и не видя ничего вокруг. Доехав они сразу отправились к себе. Ухрюк, отбросив маскировку, когда они остались одни в гараже, был мрачнее тучи.

— Волколак. Маг. Это… это серьезно, Сань. Я орк. Я против магии крепок, она по мне как вода по камню течет. Но он не просто маг. Он оборотень. Его сила — в ярости, в звере внутри. В ближнем бою… — Ухрюк развел руками. — Он меня на ленточки порвет. Даже с монтировкой.

— Значит, надо найти его слабость, — скрипящим от напряжения голосом сказала Сашенька. — У всех магов есть слабость. В книгах…

— Это не книги! — рявкнул Ухрюк. — Это реальный, озверевший от ненависти колдун, которого твоя мама в детстве обмазала… чем она его там обмазала?

— Не важно чем! — крикнула Сашенька в ответ. — Она была ребенком! Все они были детьми! Он что, всех теперь убивать будет?!

— Похоже, что да, — мрачно констатировал Ухрюк. — И, по их дурацким законам, имеет на это право. Асмаловский не стал бы врать.

Друзья рыскали по квартире Лизы, ища хоть какой-то артефакт, хоть какую-то информацию. Нашли странные свитки на непонятном языке (Ухрюк сказал, что это язык элементалей, и он ни черта в нем не смыслит), пару амулетов, от которых веяло холодом, и коллекцию очень острых клинков. Ничего, что могло бы остановить могущественного волколака.

Вечером позвонил Асмаловский. Сухо, по делу.

— Хельга Локтева только что вышла на связь с твоей матерью. Договорились о встрече завтра у вас дома. Значит, Шерсть уже близко. Он любит ритуал. Собрать их вместе. Последнее, что могу предложить — мы можем эвакуировать тебя. Прямо сейчас.

— Я не брошу маму, — сквозь зубы процедила Сашенька и бросила трубку.

Сашенька чувствовала себя в ловушке. Беспомощной, слабой. Девушка могла нарисовать монстра, могла ткнуть гадюке в глаз заколкой, но против санкционированной магической мести… она была просто девочкой с кисточкой. Эта мысль ярила ее, жгла изнутри.

— Ладно, — сказала она Ухрюку, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, которых орк раньше не слышал. — Если нельзя остановить — надо драться. Хотя бы попытаться. Возьмем оружие из квартиры. И будем рядом.

Сашенька выбрала катану. Не самую дорогую, но острую, с прекрасным балансом. Ухрюк вооружился тяжелым тесаком и нацепил на себя все амулеты, какие нашел, в надежде, что хоть один сработает.

Ночь они провели в гостиной, не сомкнув глаз. Мама, ничего не подозревавшая, спала в своей комнате. Она была спокойна. Видимо, разговор с Хельгой ее немного успокоил — подруга жива, значит, бред про «Шерсть» был всего лишь бредом.

Месть оборотня бывает ужасной

Хельга Локтева приехала на следующее утро. Это была худая, нервная женщина с лихорадочным блеском в глазах. Крашеная не то в рыжий, не то в красный, явно алкоголичка. Она постоянно курила, и пальцы ее дрожали. Сашенька, прячась у себя в комнате с Ухрюком, слушала их разговор.

— Шура, ты должна вспомнить! Шерсть! Однобровый! Как мы его… — голос Хельги срывался на визг.

— Хельга, да успокойся ты. Никакого Шерсти не было. Было много ребят… Да, был какой-то чудак, но я его почти не помню. Сколько вообще всего приключилось, всех помнить что-ли…

— Как не помнишь?! Это ты ему варенье по лицу размазала! Из его же бутерброда!

— Что? Не может быть… — в голосе матери появились первые трещины сомнения. — Я?..

— Все мы! Все! И теперь он пришел за нами! Олесю нашли в мастерской… она была… вся в шерсти. Буквально. Таню… — Хельга начала плакать, истерично, навзрыд.

Вдруг в квартире стало холодно. Не просто прохладно, а промозгло, до костей. Лампочки мигнули и погасли, хотя за окном был ясный день. Из динамика телевизора послышалось шипение, как от помех.

А потом возник маг.

Уже не тот тщедушный мальчик с одной бровью. Это был мужчина лет тридцати пяти, высокий, широкоплечий, одетый в простую темную одежду. Его лицо было жестким, со шрамом через левую щеку, но самое ужасное были глаза. Глаза цвета старого золота, с вертикальными зрачками, как у волка. И брови… были нормальными, но над переносицей они все равно срастались, образуя ту самую, знаменитую «одну бровь», давшую ему прозвище.

Маг молчал. Потом принялся буравить взглядом двух женщин.

Хельга вскрикнула и выхватила из сумочки маленький пистолет. Направив на него, она выстрелила. Раз, другой, третий. Глухие хлопки оглушили пространство. Пули зависали в воздухе в сантиметре от тела мага, сплющивались и со звоном падали на пол.

Шерсть (это был он, в этом не было сомнений) сделал едва уловимое движение рукой. Не резкое, даже изящное. И с Хельгой случилось нечто ужасное. Ее кожа… отделилась. Словно кто-то потянул за невидимую молнию от подбородка до живота. Никакой крови. А из-под кожи показалась плотная, серая, мокрая на вид шерсть. Сама кожа, целым чулком, соскользнула на пол с мерзким хлюпающим звуком. А на месте Хельги Локтевой, скуля и дергаясь, оказалась большая, беспородная, жалкая собака с безумными человеческими глазами. Она забилась под стол.Потом, обезумев, выскочила в окно.

Волчья длань. Заклятье, сдирающее человеческую обличье и обнажающее истинную, звериную суть. Или навязывающее ее. Вот сила волколака.

Мама Сашеньки застыла, не в силах пошевелиться, глядя на то, что секунду назад было ее подругой. Ее лицо было белым, как мел.

— Ты… — прошептала она. Больше ничего не вырывалось изо рта женщины.

Шерсть повернул к ней свой волчий взгляд. В нем не было ни злобы, ни торжества. Была только холодная, неизбежная необходимость. Его рука снова поднялась.

Но в этот миг в дверь ворвалась Сашенька. С катаной наголо. За ней — ревущий Ухрюк, чья иллюзия спала, обнажив зеленую ярость.

— Нет! — закричала Сашенька и со всей силы рубанула по поднятой руке мага. — Сдохни!

Клинок не коснулся плоти. Но он ударился о невидимый барьер, и по воздуху побежали синие молнии. Барьер дрогнул! Катана, будучи магическим артефактом из коллекции Лизы (как выяснилось), могла пробивать чары.

Шерсть впервые проявил эмоцию — легкое удивление. Маг отступил на шаг, и его взгляд скользнул с матери на дочь. Ухрюк, воспользовавшись моментом, занес тесак, но маг просто отмахнулся в его сторону, как от назойливой мухи. Невидимый кулак силы подхватил орка и швырнул его через всю комнату в стену с таким треском, что посыпалась штукатурка. Ухрюк рухнул и не шевельнулся.

— Мама, беги! — закричала Сашенька, становясь между ней и колдуном.

Но мама, парализованная ужасом и горем, не могла сдвинуться с места.

Шерсть снова двинулся. Сашенька атаковала — рубящие удары, уколы, все, чему она научилась в играх и из книг. Катана звенела, высекая искры из защитного поля. Ей удалось даже слегка оцарапать его руку — тонкая красная полоска проступила на коже. Маг посмотрел на царапину, потом на Сашеньку. В его волчьих глазах что-то мелькнуло. Гнев?. Скорее, досада. Как на упрямого щенка, который кусается.

— Дочка… — тихо сказал он. Первое и последнее слово за всю встречу. Голос был низким, скрипучим, нечеловеческим.

Маг совершил еще одно движение. Быстрое, точное. Маг просто… разорвал ее на части.

Сашенька не почувствовала боли. Только страшный, вселенский холод и ощущение распада. Она увидела, как ее рука с катаной отделяется и падает на пол. Как ноги отходят в сторону. Как мир переворачивается, и последнее, что она видит перед тем, как погрузиться во тьму — это не ее мать, а чье-то другое лицо, склонившееся над ней. Девушка с серебряными волосами и глазами цвета летнего неба, полными безмерной печали. За спиной — белые крылья. Ангел? Галлюцинация?..

Потом — ничего.

Пробуждение в иной реальности

Сашенька открыла глаза. Она лежала в своей кровати, в своей комнате. Утро светило в окно. Тело… тело было целым. Девушка села, судорожно ощупывая себя. Две руки. Две ноги. Никаких следов, шрамов. Сердце колотилось как бешеное.

— УХРЮК! — закричала она.

Дверь распахнулась, и в комнату вкатился орк. Целый, невредимый, только под глазом синяк.

— Сань! Ты очнулась! Ну как ты?

— Мама! — выкрикнула Сашенька, соскакивая с кровати, и прямиком в гостиную.

Александра Петровна Долькина стояла на кухне и наливала себе кофе. Она была спокойна, ухожена, жива. Увидев дочь, улыбнулась.

— Ой, а я думала, ты до вечера проспишь после вчерашнего. Нагулялась в Пуш-горах?

Сашенька подбежала к ней и схватила за руки, всматриваясь в лицо.

— Мама… ты… Хельга… Шерсть…

Мама нахмурилась, потом рассмеялась.

— Сашенька, что ты несешь? Какая Хельга? Мы с ней вчера созванивались, она в Сочи, отдыхает. Звонила, передавала привет. А «Шерсть»… это что, новая твоя фантазия? Персонаж?

— Но…, но ты же помнишь! Мальчика с одной бровью! В художественной школе! Вы его травили!

Мать положила кружку и посмотрела на дочь с искренним недоумением.

— Сашенька, детка, ты что-то перепутала. Никакого мальчика с одной бровью в нашей школе не было. Были разные ребята, да, но чтобы травля… Нет, не припоминаю. Мы дружной компанией были. До сих пор общаемся иногда. И там одни девочки в нашей группе учились. Тебе бы понравилось

Она говорила так естественно, так правдоподобно, что у Сашеньки зашевелились волосы на голове. Это была не игра. Мама действительно так думала. Как будто тот страшный вечер… стерся. Или никогда не существовал.

Сашенька отступила назад. Она посмотрела на Ухрюка, который стоял в дверном проеме с каменным лицом.

— Я… я пойду соберусь в школу, — пробормотала она.

В своей комнате она схватила орка за руку.

— Ты помнишь? Да? Вчера? Мага? Собаку? Все?

Ухрюк кивнул, его маленькие глазки сузились.

— Помню. Но тут… не чисто, Сань. Сильно не чисто. Кто-то мощный поработал. Память стер. Реальность… подправил. Или мы с тобой куда-то провалились, где этого всего не было.

— Ангел, — вспомнила Сашенька. — Я видела ангела.

— Или кто-то похожий, — мрачно сказал Ухрюк. — Такие вещи просто так не делаются. Кто-то влез в дело Шерсти. И вытащил нас. Зачем — хз.

Сашенька села на кровать. Весь ужас, вся ярость, вся решимость — все растворилось в ощущении глубокой, ледяной потерянности. Враг, которого нельзя победить, исчез. Мама, которую нужно было спасти, была спасена кем-то другим и даже не помнила об угрозе. Девушка чувствовала себя куклой, которой дергали за ниточки, а потом отрезали их и оставили в странной, безвоздушной тишине.

— Ладно, — прошептала Сашенька. — Ладно. Раз все хорошо… значит, и хорошо. Пойдем в школу.

Но внутри все кричало. Это не было хорошо. Это было страшнее любой открытой угрозы. Потому что угрозу можно было встретить лицом к лицу. А как встретиться с тем, кто может стереть само прошлое? С тем, кто играет реальностью, как она играла своими рисунками?

Ухрюк, видя ее состояние, неуклюже похлопал по плечу.

— Не грузись. Раз живы — и на том спасибо. А там… видно будет. Может, этот твой ангел и правда добрый был.

Сашенька взглянула в окно. До весенних каникул оставалось полторы недели. Обычные школьные дни. Уроки, контрольные, разговоры с одноклассниками. Но теперь девушка узнала, что за этой обыденностью скрывается другая реальность. Где правят маги и их страшные законы. Где есть «Шерсть» и тот, кто сильнее его. И где она, Сашенька Долькина, была всего лишь пешкой в чьей-то огромной, непостижимой игре. Вот тебе и богиня.

Девушка глубоко вздохнула, взяла рюкзак и вышла из комнаты. Ей нужно было идти в школу. Жить своей жизнью. Рисовать свои картины. И пытаться не сойти с ума от осознания того, что мир — это не твердая почва под ногами, а тонкий лед над бездной, полной нелюдей, магов и созданий, которые могут снять с тебя кожу одним движением руки. Или стереть твою память, не моргнув глазом.

«Пу-пу-пу, — подумала Сашенька, уже на улице, глядя на спину Ухрюка, который шел впереди, сканируя окрестности на предмет угроз. — Раз я еще жива… значит, моя очередь ходить еще не прошла».