Шесть дней

День первый. Понедельник. 24.12

Тихо шурша ногами по больничному полу, мама уходила домой. К моему младшему брату, уютной постели, любви, ласке... домой.

Поцеловав на прощанье, сказала:

— Люблю тебя. Будь умницей и не плачь.

Вспомнив эти несколько слов, я вздохнул и вновь посмотрел на больничные часы, висящие в холле. Стрелки будто замерли, время остановилось. По внутренним ощущениям я сижу здесь не меньше двух веков, а за мной всё не идут и часы не двигаются.

Уютнее устроившись на видавшем виды старом кожаном кресле, принялся внимательно разглядывать больничный холл. Отгороженный матовым стеклом кусок коридора, в котором стоял стол с медсестрой, пара древних шкафов с книгами и цветами в плетёных горшках. И конечно, кресла для посетителей, в одном из которых и сидел я. В мою измученную ожиданием голову полезли вялые мысли.

«Интересно, почему во всех больницах, такие огромные цветы?»

«А куда девается земля, когда копают метро?»

«На кого надо учиться, чтобы сочинять стихи в открытках?»

Всё это и многое другое не раз приходило в голову, когда я долгими вечерами лежал в реа..., в палате с миллионом трубок и пикающих приборов. Это слово, несмотря на мою неплохую (ох, задавака) осведомленность, я никак не мог приручить. Наверно, это психологическое.

Здесь поток мыслей прервался. Медсестра усадила рядом со мной долговязого парня с усталыми глазами. На вид ему не больше пятнадцати, хотя кто знает? Судя по его серой внешности, он чем-то серьёзно болен. Может у него лейкемия как у меня? А может... Я задумался. Больше никакие смертельные болезни не приходили на ум. Их список в памяти чрезвычайно краток. Я не интересовался ими. Моей мне было вполне достаточно.

Вообще, тайком наблюдать за людьми, мое маленькое хобби, я стараюсь делать это незаметно, а потом строить теории. Холмс — мой любимый персонаж. Вот, например, этот парень — футболка не новая, но очень чистая, поглажена. Выглядит усталым, но сидит прямо, волосы аккуратно зачесаны назад, недавняя стрижка. О чём это говорит? Что он следит за собой лучше, чем я! Тут я чуть не расхохотался в голос.

Кажется, это отличная шутка.

Прервав размышления, я взглянул на часы. Что же, Шерлок убил мне несколько минут. Славно. Мимолетная улыбка увяла. Я вздохнул. Первый день в аду слишком долог.

Вдруг, словно прочитав мои мысли, толстая медсестра, зайдя в наш холл, спросила:

— Даниил Гордеев?

Пришлось сознаться и кивнуть.

— Иди за мной. Будешь в пятнадцатой палате. У нас нехватка мест, поэтому пока обследование, полежишь с девочками.

Я лишь вздохнул, бывало и хуже.

— Кровать у окна. Скоро обед, постарайся не опоздать, — протараторила скороговорку медсестра.

Открыв передо мною дверь, она не стала ждать, когда я соизволю зайти, втолкнула вовнутрь.

***

К обеду я успел разложить все вещи по местам. Сколько же всего можно поместить в пакет! Мама просто мастер всё складывать, свертывать и запихивать!

Столовая в этой больнице огромная, в ней с легкостью помещалось человек сто, если не больше. Мой глазомер начинал страдать при таком количестве народа. Все ужасно шумели, создавая ощущение базара.

Оглядевшись по сторонам, на одной из стен заметил волка и зайца из детского мультика «Ну, погоди!». Очень мило.

Сев за стол, я уверовал в бесконечность этого дня. Но одна из моих любимых поговорок гласит, что ничего не длится вечно. Это придало мне сил.

На обед подали суп. Хмуро посмотрев на это варево, по ошибке называемое супом, я смело отодвинул тарелку. Никто в этом мире не умеет готовить приличный суп кроме мамы, поэтому я ем его только дома. Остальные, невменяемые повара, кладут туда неизвестно что. Например, там всегда можно найти нечто называемое мясом, то бишь: хрящи, сухожилия, жир. То, что по ошибке называют тушёнкой. Вздохнув очередной раз (скоро голова закружится от переизбытка кислорода, столько вздохов за один день!) принялся жевать хлеб. Компот. Хлеб. Что может быть лучше? Эти два продукта бывают чрезвычайно съедобны, и я был невероятно рад их увидеть, а также съесть.

Перекусив, почти голодный поплёлся в палату. Ужасный день!

Открыв дверь, с удивлением увидел там ещё одного голодающего. Перехватив мой взгляд, она спросила:

— Как суп?

— Гадость. Ненавижу мясо. Иногда я подумываю, не стать ли мне вегетарианцем? — картинно задумался.

Она улыбнулась. Я тоже невольно последовал её примеру.

— Я Аня. А ты?

— Даниил.

— Красивое имя.

Я почувствовал, что заливаюсь краской. На «воле» мне редко предоставлялась возможность вот так не принужденно болтать с девчонкой. Надо наверстывать упущенное. Подойдя, плюхнулся на свою койку.

— Первый день здесь? — снова спросила она.

— Ага.

— А я вчера приехала... Как-то тут неуютно. Ты не находишь?

Она обхватила себя руками, поежилась, будто внезапный порыв ветра влетел в нашу палату. Я тоже передернул плечами. Ощущение холода передалось и мне (невольно бросил взгляд на окно — закрыто), но я попытался ободрить:

— Пожалуй. Но это же больница, я стараюсь не обращать внимания. Привык как-то, — получилось не очень. Хм, как нормальные люди, строят диалог?

— Ты уже бывал на химиотерапии? — спросила она, нервно накручивая локон на изящные пальцы.

Беглый осмотр показал, что она тоже ухаживает за собой лучше, чем я. Лучше, чем тот парень. О чём нам это говорит? Она девчонка! (я мысленно улыбнулся). Из обеспеченной семьи. Что делает здесь, а не в дорогой частной клинике? Возможно, родители в разводе. Или это остатки былой роскоши? В голосе не слышно надменных ноток, может просто любящие родители? Единственный ребенок? Тяжёлая болезнь? Или всё сразу.

— Ага. У меня их была уйма, я так хорошо выгляжу из-за ремиссии. Через несколько дней должна быть пересадка костного мозга. Очень надеюсь, во всяком случае, — отшутился я.

Зачем я ей об этом рассказываю?! Судорожно пытался придумать тему для разговора отличную от болезней.

— Сочувствую.

Я кивнул, принимая сочувствие:

— Ничего, — преувеличенно радостно махнул рукой, дескать, действительно ерунда.

Аня тоже улыбнулась, спустилась с кровати, подошла к окну. Разговор окончен? Невольно проводил её взглядом. Приподнялся, чтобы встать рядом и обсудить прекрасный больничный двор, но тут с обеда вернулись остальные обитатели палаты. И я трусливо опустился обратно на свою кровать.

— Здравствуйте! — я поднял руку в приветственном жесте.

Ответом мне были два несмелых кивка и любопытные взгляды. Повисла неловкая тишина.

Пожав плечами, забрался на кровать и отвернулся к стенке (можно ещё колени подтянуть к подбородку, так реально лучше спится), зажмурил глаза, и попытался заснуть — как не парадоксально, получилось.

Фантастика.

***

Проснулся от толчков в бок. Лениво отмахнувшись от нарушителя сна, я повернулся на другую сторону.

— Hi, Даниил! Полдник! Вставай, пока медсестра не скинула тебя насильно!

Пришлось встать. Если я не хочу умереть здесь ещё и от голода, нужно что-нибудь положить в рот.

Аня улыбалась моей растрепанной голове.

— Ремиссия долго была?

Рад, что наш первый разговор не помешал её желанию продолжить знакомство. Если я хоть немного разбираюсь в девчонках, Аня довольно симпатичная и мне очень хочется продолжить общение. Хотя сам я в шоке от этого. Эх, пока моя история не слишком обнадеживает. Ремиссия, затем срыв. Людей (только не меня!) это удручает, расстраивает.

— Я успел отучиться в пятом классе пару месяцев, эмм... четверть.

— В пятом?!

— Неужели я так плохо выгляжу?

Мы расхохотались. Первый день не так ужасен. Дверь открылась, и белокурая медсестра положила нам на стол яблоки. Антоновка. Я скривился, и мои зубы вторили мне нытьем. Пока я угрюмо жалел самого себя, Аня протянула яблоко.

— Спасибо.

Я посмотрел на двух других девчонок в палате, — они слишком угрюмые и молчаливые. Неужели я тоже был таким вначале? Когда очень страшно, и боишься умереть каждый день, считая, что жизнь кончена?

— Не обращай внимания, они всегда такие. Справа Таня, слева Оля. Знакомьтесь.

Я выдавил улыбку, вновь помахал рукой, и вновь это не произвело никакого впечатления. Они всё так же не желали общения с нами, предпочитая друг друга. И я нисколько не винил их!

Вертя в руках яблоко, с ужасом думал, что придется всё-таки кусать. Слабая эмаль — это кошмар. Шумно укусив свое, Аня кивнула мне:

— Ешь, в яблоках много железа, это полезно твоему слабому организму, — лукаво подмигнув, сказала она.

Хмыкнул, покачав головой. Всё же у меня слишком мало опыта в межличностном общении. Мне десять лет, ну почти одиннадцать, а значит я младше одноклассников на два года. Меня недолюбливают, считают ботаником, и я их прекрасно понимаю. Я несколько, так сказать, хм... бывает, задаюсь. Это моя стена, я ей защищаюсь, и одновременно именно она препятствует нормальному общению с людьми. Палка о двух концах, так сказать. Парадокс.

— Это сарказм? Дружеская шутка? Я слабо ориентируюсь в общении. С одноклассниками некоторая... хм... проблема.

— А в чём дело?

— Мне десять лет, а я в пятом классе, у мамы нет денег на перевод меня в частную школу. Ну а отношение некоторых учителей к «выскочкам» вроде меня тебе наверняка известно. Да и одноклассники не отстают, — невесело улыбнулся. Воспоминания накатили.

— Да уж! Я учусь в восьмом и это для меня ясно, как день.

Мы долго болтали о всякой ерунде: о школе, родителях, доме, друзьях...

За окном в ночном небе кружился снег, тихонько ложась на тротуары, скамейки в парке, одевал деревья в сверкающий, белоснежный саван. Сегодня двадцать четвертое декабря, зима в полной силе и мороз рисует замысловатые узоры на окне. Если посмотреть в него, то можно заметить на той стороне дороги, за оградой, свет в окнах квартир, где в каждой течёт своя, наполненная горем и радостью, — такая банальная и такая неуловимая, счастливая, обыденная жизнь. Как я хотел быть там! В своем доме, наполненном теплом мамы, неповторимом уюте, который она создает. Это так незаметно и само собой разумеющееся, пока что-то не отнимет его у тебя. Пока в сердце не появится пустота, и ты вдруг поймешь, что самое дорогое в жизни — это твоя семья, те, кого ты любишь, и кто любит тебя...

***

На ужин мы с Аней пошли вместе. Рядом сели за стол, вдвоём ели гречку. (Вот это я понимаю еда!) Думаю, это первый и последний день в общей столовой. Дальше меня переведут в отдельную палату, на эксклюзивное питание.

Вздохнуть и одновременно жевать гречку не получилось, пришлось покачать головой.

— Будешь приходить ко мне? Ну, когда меня переведут в отдельную палату? Умоляю! — я иронично сложил руки в мольбе. Это вызвало улыбку на её лице и... в моей душе.

— Скоро, да что уж там, сразу после ужина, все пойдут спать. Часов в двенадцать ночи можно слинять на балкон, вдохнуть морозный воздух, да просто поглядеть на звезды. Пойдём?

— Конечно! Ты ещё спрашиваешь!

Идея захватила меня. Сейчас хочется успеть всё! Что за день! Невероятно!

С другой стороны, я не склонен к пессимизму, но четвертую группу крови с отрицательным резус-фактором считают самой редкой и что-то говорит мне... ну, не будем о грустном. Чудеса иногда случаются. И я верю в них.

Порой мне кажется, что «философские» мысли посещают только смертельно больных. Обычно ты не замечаешь того, что действительно важно. Что на самом деле дороги не новая шмотка или последний гаджет, а близкие люди. Их тепло и любовь. Поддержка, забота. Раньше я не думал об этом, не знал (при всем моем уме и сообразительности, такие простые вещи стали для меня поистине откровением). Теперь мне всё кажется иным. Всё чувствую острее. Всё хочу успеть.

Аня же была совершенно из другого «теста», как будто вчера узнала о своей болезни. Она... она была свободна от этой безумной гонки, словно жила в другом измерении. Ей не нужно объяснять что важно, она и так это знала. Всегда знала. В толпе ты невольно задержал бы на ней взгляд. Такой она была яркой. Живой.

Вечный двигатель. Аня высокая: с непередаваемо прямой осанкой, изящным изгибом спины... вся такая в веснушках, рыжая пружинка. Ходячая улыбка...

Пока мы шли в палату, она что-то мило щебетала о звёздах, космосе, других планетах, НЛО. Но главная вещь, которую она любит — небо. Чистое, голубое, прозрачное. Такое близкое и такое далёкое.

— А я больше люблю море. Оно манит меня, как мореплавателей древнего мира. Оно полно загадок! Хотел бы я стать дельфином! Свободным, как ветер! Хозяином моря, — при этих словах мои глаза предательски заблестели. — Что может быть прекраснее бескрайних голубых просторов?

— О, да! Тогда я буду бакланом — королем воздуха! Ты прав, нет ничего прекраснее бескрайних голубых просторов!

Но тут наш чудесный разговор прервала медсестра, она сидела в застеклённом холле и читала газету.

— Чё вы тут топчитесь? А ну живо отправляйтесь в палату!

Недовольный окрик не испортил моего прекрасно настроения. Едва сдерживая смех, мы с Аней заторопились по коридору.

Тихонько отворив дверь, я нарочно оставил её не закрытой, ночью нам совсем ни к чему лишний шум.

Зарывшись под одеяло, не снимая одежды, Аня спросила:

— Давай поболтаем! Страшилки любишь?

— Нет, я всегда жутко боюсь, а эти зелёные глаза преследуют меня до сих пор! Давай поговорим о том, что не вызывало бы дрожь в моих коленках! Предупреждаю! На духов у меня тоже аллергия!

Она весело засмеялась.

— Какой ты смешной! А почему у тебя такое имя, ДанИИл?

— Не знаю. Может, мама назвала меня в честь великого пророка? (О, моя гордыня, срочно нужно перевести тему, пока она все не испортила.) Кстати, мою бабушку тоже зовут Аня. Она живёт в нашей деревне, частенько бываю у неё. Ты не представляешь, какие у нее вкусные пироги! Иногда мне хочется съесть вместе с ними свои пальцы.

— А я живу в этом городе, правда, в с-а-а-мом конце. От дома до больницы — целый час езды, — она немного помолчала. — Запомни моё полное имя, на всякий случай, может, когда меня переведут в другое отделение, ты захочешь навещать меня. Я Анна Мара. — протянула мне руку через проход между кроватями.

— Это честь для меня, — я улыбнулся. — Даниил Гордеев всегда к вашим услугам.

Вдруг Аня сипло вдохнула и упала на подушку. Её начало трясти, пошли судороги, она задыхалась. От ужаса происходящего я едва смог нащупать кнопку вызова.

Что происходит?!

Спустя минуту, или того меньше, палата наполнилась врачами и медсёстрами. Очень быстро Аню подключили к аппарату и увезли в реа — ни — мацию.

(Теперь мне доступно это слово!)

Мне не оставалось ничего кроме как лечь спать. Заснуть. Закончить тяжёлый день, переполненный событиями.

Как раз под утро мне удалось это сделать.

День второй. Вторник. 25.12

На следующее утро я еле встал. Завтрак в восемь утра это пытка.

Едва успел умыться, как «доброжелательная» медсестра с лицом бульдога, принесла замёрзшую кашу прямо в палату. Что поделать, сервис!

Проглотив эту субстанцию на полном автомате, отнёс тарелку в столовую. Пусть порадуются моему аппетиту! По дороге обратно меня перехватила медсестра и потащила на обследование.

Бесконечные анализы! Всего на свете и как можно больше!

Через несколько часов я обзавелся капельницей и протирал штаны в кабинете врача, очевидно, взявшегося вылечить меня.

Я поёрзал на стуле и посмотрел на доктора. Он что-то старательно записывал в мою карточку. Ну и буквы это были! Скорее загадочные иероглифы мёртвого языка. Онколог показался весьма дружелюбным, по крайней мере, внешне, иначе я не осмелился бы сам заговорить с ним.

— Простите...

Он что-то пробубнил, я счёл это положительным ответом, и продолжил:

— Вчера девочку из моей палаты перевели в реанимацию. Могу ли я навестить её?

— Навестить вряд ли, но возможно, я могу сказать, как она. Если назовёшь её имя, конечно, — удивительно внятно ответил он.

— Анна Мара.

Врач скосил глаза куда-то в сторону ящиков стола и после минутной паузы ответил, что с Мара всё в порядке. Диагноз не назвал, это врачебная тайна, все дела! Но что-то подсказывает, что Веснушке нужно совсем не то, что мне. Или я неправ?

— Значит так Даниил, переводим тебя на верхний этаж, в отдельную палату и будем ждать донора, — рассуждения доктора вывели меня из раздумий. — Хорошие у тебя волосы! — он потрепал меня по голове. — Жаль такую шевелюру, но ничего, новая отрастёт быстро!

— Я уже привык, — как можно жизнеутверждающе заявил я.

Он лишь покачал головой и, уткнувшись вновь в карту, пробормотал что-то насчет моего не лечебного настроя. Я сам был немало этому удивлён, но... Мне сейчас всё немного безразлично... Всё вокруг было странно серым, почти бесцветным... И в голову почему-то лезли только грустные мысли...

Если я умру, мир не остановится, всё будет идти своим чередом, и даже этот доктор, возможно, до конца дней будет сидеть в каком-нибудь кабинете, лечить детей. Видеть смерть каждый день (во всяком случае, довольно часто, хотя по справедливости нужно признать, что она, смерть, случается гора-а-аздо реже, чем выздоровление, что, конечно, не может не радовать). Пожалуй, это мне его жаль, я увижу её только раз. А может, мы и не встретимся. Как говорил Эпикур: «...самое страшное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; так как когда мы существуем, смерть ещё не присутствует; а когда смерть присутствует, тогда мы не существуем. Таким образом, смерть не имеет отношения ни к живущим, ни к умершим, так как для одних она ещё не существует, а другие уже не существуют».

Что-то такими мыслями я напугал сам себя. Нужно переключиться на что-нибудь позитивное. Хоть чуть-чуть. Тем более что добрый доктор повёл меня месту обитания.

Мы вышли из кабинета и поднялись на лифте. С капельницей я чувствовал себя, как собака на привязи. Брр! Иголка в руке тоже не самое приятное... Ох, и «химия» ещё! Меня всего передернуло от этого. Интересно, когда она начнется? Надеяться, что нескоро — бессмысленно.

Я вздохнул. Дурацкий день!

На выходе из лифта нас поймал другой врач. Минут пять они беседовали, смеясь и шутя, будто вокруг них каждый день не умирают люди и ничего не происходит, зло подумалось мне. Но я осекся, вспомнив тех, кто работает в морге, военных... Да, человек ко всему привыкает, даже к смерти. И вообще, врачи здесь для того, чтобы помогать и спасать людей, напомнил себе.

К слову: мой онколог ужасно похож на Леона. Жана Рено, в общем. Такой же длинный нос, узкие губы, маленький рот, вытянутое лицо, круглые навыкате глаза и даже залысины с боков! Брюнет. (Вот бы он ещё говорил по-французски!) Я не запомнил, как его зовут на самом деле, «про себя» называл его Леон.

Наконец, разговор закончился, и мы с Леоном пошли дальше.

Как уныло! Зелёные коридоры и белые огромные двери с окошечком наверху. Единственное разнообразие, — номера палат, — разные каждый раз. Дежурный стол — просто парта у стены. Вокруг навешаны полки и всюду справки, бланки... Арт-объект на стене, на самом деле расписание чего-то там. Дичайшее сочетание цветов! На аукционе Сотбис его за миллиончик можно было бы толкнуть.

Уровень настроения упал до абсолютного нуля: минус двести семьдесят три по Цельсию. Ниже некуда.

Где же Веснушка?! Пружинки и... Я осекся, странное чувство не давало мне покоя. Пожалуй... Нет, отказываюсь думать на эту тему. И точка.

Наконец, мы откопали мою палату — номер девятнадцать.

— Располагайся, — Леон приветливо распахнул передо мною дверь. — Не опоздай на обед. Остальное завтра, приятного аппетита! — он улыбнулся и закрыл створку, оставив меня в одиночестве. В этой донельзя унылой палате. Всё те же цвета: зелёное с белым, линолеум в клеточку, четыре кровати... Похороните меня в красном!

Нет, нет, нет! Больной человек — больной юмор! Что-то эти шуточки стали конкретно доставать меня... Нужно срочно увидеть Аню. Просто невероятно, чтобы один человек, за такой короткий срок, стал для меня словно маяк в бушующем море. Пока я вижу её... Мне срочно нужна Аня.

Еле дотащив до кровати два здоровенных пакета, я снова подивился маминой ловкости рук. Груду вещей она сложила в один м-а-а-аленький пакетик, да так, что я даже не ощущал их веса! А это?! Два огромных «сундука»! Да мои руки сейчас оторвутся, просто-напросто! Хорошо ещё, медсестра смилостивилась и одолжила второй пакет, иначе не знаю, как бы мне удалось переехать.

Окрик застал меня в разгар уборки.

— Обед! Минут через пятнадцать я приду за посудой. Будь умницей, съешь всё.

Поставив на мой стол нечто, миловидная медсестра закрыла дверь. Я ещё долго слышал приятный голос, — идя по коридору, она громко извещала всех о наступившем обеденном времени.

Взглянув на поднос с предполагаемой пищей, я скривился. Мерзкий вид. Неужели я должен это съесть? Быстро расправиться с «обедом» не удалось, пришедшая медсестра заявила, что теперь я должен сам отнести посуду на кухню.

Ах, я напуган.

Совершив несложный ритуал, я решил, что пора навестить Аню. Недолго думая, спустился к своему врачу. Узнать бы как зовут его, кстати говоря...

Есть в моей болезни один маленький плюс, совершенно крошечный «плюсик» — меня везде пропускают без очереди. Особенно с капельницей. Как бы ни ужасно мне сейчас об этом думать и говорить. Но ещё хуже, что я хочу этим воспользоваться.

Я ужасен.

Постучав для приличия в дверь кабинета и наплевав на очередь, зашёл внутрь.

— Здравствуйте! Я к вам, можно вопросик? — выпалил на одном дыхании, прямо с порога.

Леон оторопел. Наверно такую наглость он давненько не видел. Я, признаться, тоже оторопел. Невероятно, что я смог, вот так...

— Как видишь, я занят, — он указал на женщину с ребёнком.

— Молодой человек! Сейчас очередь моего сына! — дама определённо была истеричкой (хотя я, быть может, тоже разозлился, ворвись кто-нибудь вот так, во время приема).

— Выйди за дверь Даниил, — доктор был очень строг. Пришлось повиноваться.

Не прокатило.

Даже не хлопнув дверью, я послушно удалился по другую её сторону, и вежливо осведомился:

— Разрешите мне зайти перед Вами? Я только спрошу...

Мне согласно кивнули.

— Спасибо.

Стервозная дама торчала в кабинете уже лет сто и собиралась пробыть там ещё столько же. Я приготовился подпирать стену до победного, как вдруг дверь отворилась и женщина вышла. Не забыв, конечно же, фыркнуть в мою сторону. Я бы показал ей язык, но это чревато неприятностями, поэтому взял себя в руки.

Зайдя в кабинет, не сдерживаясь, выпалил:

— Где Мара? Можно мне к ней? А в какой она палате? Не сердитесь! — и я выдавил из себя самую очаровательную улыбку, на которую только был способен. Как говориться, «сейчас будет моська». Но, это не произвело никакого впечатления, потому что Леон очень долго и строго смотрел в мои честные глаза. Я покраснел. Самая милая мордашка в мире не подействовала.

«Упс».

— Очевидно, вежливость тебе незнакома (ну вот началось!), — он решил прочесть мне проповедь (не скажу, что не заслужил), подумал я, и приготовился к худшему, — и доброго отношения к себе не понимаешь... Что же, пусть будет так. Отныне я Михаил Игоревич, а ты всего лишь один из пациентов.

Он сделал театральное ударение на последнем слове. Но если принять во внимание моё чудовищное положение духа, то становится понятным, почему меня это ужасно разозлило. Единственное, что мне хотелось сделать, это хлопнуть посильнее дверью. Но увидеть Аню мне хотелось, почему-то сильнее...

— Ладно, признаю, неправ. Совесть проснулась, уже мучаюсь угрызениями. Только скажите где Мара! Я буду само послушание! — заверил я. — Не знаю, что на меня нашло.

Он молчал. Я тоже. Но недолго.

— Прошу!

Я умоляюще поглядел на него. Понимаю, для меня он должен что-то там нарушить, но я же никому не скажу!

Похоже, я выпалил это вслух. Ну и ладно! Главное, подействовало, и он смягчился:

— Двадцать четвертая палата, седьмой этаж. И чтобы я тебя больше с кислой мордашкой не видел!

— Огр-о-о-омное спасибо! Я унесу этот секрет в могилу! Премного благодарен.

Я скрылся за дверью. Двадцать четвертая палата, седьмой этаж? Лифт, только лифт. Подниматься по лестнице на седьмой этаж с капельницей смешно и тяжело.

Но мне было не суждено воплотить свой коварный план в жизнь, у лифта меня поймала дежурная медсестра:

— Гордеев! Немедленно в палату! Тихий час, а он по коридору гуляет, да ещё с капельницей! Жить надоело?! — интересно, это риторический вопрос или она хочет, что бы я ей непременно ответил?

Я чувствовал, что мой характер портится с каждым днём, с каждым часом, с каждым мгновением. Это должно меня волновать, но почему-то особых волнений я не ощущал. Мир сократился буквально до нескольких человек, и кроме их благополучия меня больше ничего не волновало. Возможно, с этим надо бороться. Но... не хотелось.

Тем временем медсестра подхватила меня под руку и поволокла в процедурную. Сняла капельницу. До Ани точно не дойду сегодня.

В палате эта неугомонная заставила выпить какой-то порошок. Затем проверила, действительно ли я его выпил. Как она думает, я мог его куда-то спрятать? Во рту, в жидком виде?

Всё-таки отсутствие соседей это неоспоримый плюс. Можно делать что угодно, не опасаясь косых взглядов. Например, почитать книгу об аистах. Про их житие-бытие. В следующей главе были бобры, потом олени. Увлекательное чтение.

Незаметно я уснул. Без снов. Второй месяц без снов. Быстро, темно, страшно, поразительно.

***

Сон днём? Помнится, раньше я никогда так не делал...

Как я вовремя проснулся, прямо по графику! Стоило открыть глаза, как зажегся свет. Полдник. Опять полдник.

— Я положу тебе апельсин. Съешь его, пока он не обветрился.

Эта медсестра была очень милой. Та самая с приятным голосом.

— Спасибо.

Настроение немного улучшилось. Я взялся за чтение.

Ближе к ужину в палату зашел Михаил Игоревич. Вот так сюрприз! А я думал, мы не увидимся до завтра. Он посмотрел на меня. Я на него. Что-то подсказывало, что я прощён. Лёд тронулся. В наших отношениях наступила перемена. Ура!

— На этот раз я тебя прощаю, — после паузы сказал доктор.

Вот оно счастье!

— Пойдем, провожу тебя к твоей пассии.

Я покраснел.

— Признаться, такого я ещё не видел. Ты очень предан этой девочке, — он лукаво посмотрел на меня, — Она симпатичная, не та ли?

— Да бросьте! Анна просто мой друг! — уверял я его и себя заодно.

— Я гляжу, твоё настроение улучшилось.

— Ну, так мы же к Ане идём, — похоже, я выдал себя с головой.

— Значит, всё-таки... — он не отставал от меня.

— Она мой друг, к тому же в моем возрасте мальчики ни о чём таком не думают. Какие там чувства! Только повод для насмешек. К тому же, их представление о любви весьма туманны и спутаны.

— Ну а ты? — мы зашли в лифт.

— Что я? Мне всегда говорили, что это не мой возраст. Мне бы сейчас пересадить мозг в тело какого-нибудь двадцатилетнего парня! Вот бы я развернулся... — мечты, мечты.

— Значит, всё-таки...?

— Нет.

— Ну а может быть...

—Нет.

Похоже, Док (да, имя «Док» ему определённо подходит) получал удовольствие, подтрунивая надо мной.

— Послушайте, Аня просто друг. Сейчас не место и не время думать о столь высоком чувстве, как любовь. Поверьте. Просто ей нужна помощь. Поддержка. Я готов дать ей это, — почему-то я подумал, что смог бы сделать для неё всё что угодно. Что бы ни попросила...

Леон грустно улыбнулся. Мы шли по длинному коридору, как две капли воды похожему на мой, только в розовом тоне. Прелестно. Хотя чего я ждал? Это же больница. По крайней мере, здесь всё чистое и новое. Я решил радоваться этому. А вот и палата. Двадцать четыре.

— Ты знаешь, что делать, — Док тихо приоткрыл дверь.

Отыскав взглядом Аню, я вздрогнул. Столько проводов нет даже в системнике.

— Привет.

Я тронул её за руку. Она открыла глаза, попыталась улыбнуться. С трубкой в глотке это то ещё удовольствие. Аппарат искусственного дыхания? Ну что же, ладно, я могу и один болтать без отдыха. С чего бы начать? Что она любит, небо?

Я рассказывал всё, что знал. А также, что не знал, но догадывался. В общем, с языка слетало всё, что приходило в голову (например, что её любят и ждут, обязательно придут навестить, что она непременно поправиться и станет... лётчиком, ну, или космонавтом на худой конец).

Вскоре я заметил, что Аня мерно дышит. Спит. Ну и мне тоже пора.

— Спокойной ночи, — я потрепал её по плечу.

Тихонько приоткрыв дверь, я выполз в коридор. Пока сидел у Ани, туда дважды заходила медсестра — проверяла показания приборов. Если она увидит меня здесь в третий раз — точно убьёт.

Весь обратный путь занял пять минут. И снова мне повезло — я успел точно к ужину. Стараясь не шуметь, вполз к себе в палату, как ни в чём не бывало. Притворился спящим. Только залез на кровать и принял убедительный вид, как дверь открылась, и вплыл ужин.

Овсянка, сэр! Я напомнил сам себе Бэрримора и сэра Баскервиля в одном лице. Я, конечно, не уверен в идентификации того, что ел, как овсянка, но аналогия мне понравилась. Уплетая неизвестное блюдо, оказавшееся вполне вкусным на... вкус, подумал, что этот день оказался короток. Пожалуй, я не замечу времени, оставшегося до дня рождения.

Когда медсестра пришла забирать посуду, я уже спал.

День третий. Среда. 26.12

Сегодня я никак не хотел вставать. Ещё эта «химия»! Сильнее закутался в одеяло.

— Гордеев!

Я аж подпрыгнул. Новенькая медсестра заглянула в палату.

— А ну живо вставай!

Делать нечего, пришлось повиноваться. Завтракать не пошел, после «химии» у меня обычно выворачивает желудок. Как же всё надоело!

И тут я вдруг чихнул. Потрогал лоб. Поглядел на градусник. Нет, это просто паника — всё в порядке. Облегченно вздохнул. Что ни говори, а умирать страшно.

Медсестра застала меня с зубной щёткой во рту.

— Ну, сколько тебя ещё ждать? — возмутилась она.

— Школько нувно, — ответил я, не вынимая щётки. На это заявление она лишь покачала головой, скрестив руки на груди. Это старый прием защититься от собеседника, сам часто так делаю в школе, помогает, знаете ли.

Ну что же, правильно, пусть защищается, мало ли что я могу нелицеприятного ляпнуть.

Вскоре мы вошли в кабинет Леона.

— Здравствуйте, Михаил Игоревич! — отсалютовал я.

Осталось только каблуками щёлкнуть.

— Я смотрю, он не исправился? — меня Док проигнорировал, обратившись к медсестре.

— Сущее наказание! Скорей бы тебя выписали! — последняя фраза была обращена к моей скромной персоне.

— Мадам, боюсь разочаровать вас — я здесь навсегда.

Она поджала губы, нахмурила лоб и поспешила оставить наше общество. А я подумал, что сегодня, к сожалению, не смогу попасть к Ане. После «химии» в палату меня доставляют на каталке. Личный транспорт! Что поделать. Вплоть до самой пересадки буду чувствовать себя бревном, в «утку» ходить... Если конечно, безмерно повезёт и мне найдут не только донора, но и деньги на операцию. Не знаю, что кажется мне более сомнительным. Скорее не доживу до того, чтобы узнать. У меня всегда было слабое здоровье. Как сказал один писатель: «Дух его был силен, но уж слишком слаба была плоть».

— Что мне делать с тобой, Гордеев? — голос Леона вывел меня из небытия.

— Лечить? — сегодня во мне слишком много сарказма.

Док странно посмотрел на меня. С жалостью. И... разочарованием? (пожалуй, именно на это и стоило обратить внимание, но «праведный» гнев захватил меня) О, жалость! Я её ненавижу! Она в каждом взгляде, обращённом в мою сторону. Кто бы спросил, нужна ли она мне? Засунули бы её... на дно Марианской впадины. Поближе к моему настроению. Поднять его (настроение) оттуда может только один человек, но боюсь, и он сейчас находится там же.

Процесс химиотерапии я пропущу, поскольку это очень неприятно, больно, противно...

***

После «химии» в палату я еле привёзся. Приехал. Даже ехать на каталке было выше моих сил.

Отчего же мне всегда так плохо?

Тихонько постучав, желудок попросился наружу. Что же, я не стал ему препятствовать. Весь мой ужин оказался в «утке».

— Овсянка... сэр... — прохрипел я.

Эта глупая фраза и желание шутить, вызвало выражение глубокого сочувствия и недоумения на лицах окружающих. Меня бы стошнило ещё раз, настолько противна эта атмосфера, да нечем. Поэтому с присущей мне вежливостью, я попросил всех уйти. Навсегда.

Я становлюсь сам себе противен, наполняясь отвратительной жалостью. Той самой жалостью, которую так ненавижу, и которую, как с ужасом понял, испытываю к себе. Я всегда старался бороться, идти наперекор всему и всем, доказывая, что я обычный, ничем не отличающийся от всех человек. Но что-то сломалось во мне. Этого я не понимал и уж точно не собирался чинить. Пока во всяком случае.

Повернувшись на кровати, закутался в одеяло, и провалился в сон.

***

На полдник меня не разбудили, поэтому проснулся только вечером, около восьми. Ужин давно съеден, перекус забыт как страшный сон, но зато я попал под раздачу кефира. Однако мне, как особому пациенту, достался лекарственный порошок. И как бонус — монитор, к которому меня подключили. Теперь и я походил на телевизор. Только мультики не показываю. Жаль.

Мне не оставалось ничего, как вновь лечь спать.

День четвертый. Четверг. 27.12

Разбудил меня всё тот же желудок (по идее он не может быть другим, он же один). Очевидно, снаружи ему нравится гораздо больше, чем внутри. Ну, это его личное мнение. Меня он не спрашивал, а то бы я сказал.

Медсестра, войдя в палату, сунула мне под мышку градусник. Поглядев монитор, проверила трубки, проводочки, забрала термометр через несколько минут и вышла.

Но я успел увидеть замешательство и беспокойство на её лице.

Сегодня я впервые осознал, что умру. Боже...

Заколотилось сердце. Бешено запиликал монитор. Мысли замелькали в голове, словно вагоны скоростного поезда, половину из них я не успевал даже осознать.

Неужели, конец? От этого я запаниковал ещё больше. Голова закружилась. И я соскользнул в бездну к своему настроению...

***

Открыв глаза, увидел перед собой расплывчатое белое пятно с черными клочками наверху. Моргнув, понял, что это Док. Я решил переименовать Леона в звучное прозвище, — Док.

— Я что, упал в обморок? — всеми силами надеялся на отрицательный ответ.

— В твоём состоянии...

Дальше не слушал. Это конец? Я не мог поверить, несмотря на все шуточки, что раздавал направо и налево в последние дни. Реальность больно ударила меня.

Я не готов. Можно ли вообще быть к этому готовым? Я не знал.

Повернув голову, увидел стакан на тумбочке.

— Это что, мой завтрак?

— Уже обед. Не думай о грустном. Обещаю, ты поправишься, — Док выдавил из себя улыбку, — позже пришлю тебе парикмахера.

Потрепав меня по голове, вышел в коридор. Закрыл дверь. А я глаза.

Мы приходим сюда умирать. Никем. Лишь имя, за которым нет души. Нет ничего, кроме болезни. А затем номера в морге.

Нет ничего хуже, чем умирать в больнице. Видеть жалость и беспомощность врачей. Нет, ещё хуже — невозможность уцепиться за жизнь! Лежа, словно мешок с песком, чувствуешь, как она потихоньку оставляет бренное тело. Сердце перестает биться, кровь течь, но мозг еще жив пару секунд... Он бьётся в страхе! Если можно было бы прочесть последнюю мысль, ею наверно было бы слово «НЕТ».

Не хочу! Не надо!

Будь у меня время, я бы подумал о своей маме, брате, бабушке... Мне иногда кажется, что мама винит во всем себя. В моей болезни (это просто... судьба), в том, что отец ушёл (скатертью дорога!). В том, что я такой хилый (все люди разные)... Интересно, она знает, как сильно я её люблю? Что ни в чём не виню (естественно!)? Что она самое дорогое для меня?

Мы приходим сюда умирать. Глядя на полуживых людей, ковыляющих в коридорах, на привязи капельницы, на голые крашеные стены, я не могу не заметить уплывающую жизнь. Она словно песок просачивается сквозь пальцы. Сколько ни хватай, не поймаешь...

Поразмыслив, решил, что очень многого не сделал. Мне рано уходить! За некоторые поступки очень стыдно. Мне необходимо всё исправить! Пока ещё не поздно. Я не хочу умирать. Только не так. Не здесь. Не сейчас.

Я хочу домой.

Если бы не снотворное, я бы не уснул. И когда они успели мне его вколоть...

День пятый. Пятница. 28.12

Ни-за-что не встану. Никогда, никогда, никогда... Ни—ког—да!

Как же болит голова! Ночью я много кашлял. Снова закрыл глаза.

Никогда...

***

— Даниил! Полдник... — знакомый голос! Я тут же заморгал. Мама...

— Мама?..

Крохотная надежда погибла, не успев окрепнуть. Это была Аня, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. В коляске. Синяя, усталая, но отчего-то радостная.

— Аня...

Я не узнал собственный голос. Комар и тот пищит громче. Приподняв мою голову, Аня напоила меня чаем.

— Представляешь, тебе нашли донора!

Очевидно, эта новость не давала ей покоя. Где только она её узнала?

Единственный шанс, хлопая крыльями и хохоча, улетел прямо из-под моего носа. Я буквально видел это. Вот он последний раз взмахнул крылом и растворился в воздухе...

— Это худшая новость за все дни... Пересадки не будет, пока я не поправлюсь. А я не поправлюсь...

— Что ты такое говоришь! — Аня нахмурила брови, в голосе звучало негодование, — как ты можешь?! Это... это так эгоистично с твоей стороны! — на секунду показалось, что она сейчас мне врежет.

Что же, я заслужил. Хлюпик.

— А ну живо возьми себя в руки! — она не унималась.

Это несусветная глупость, что девушки прекрасны в гневе, но сейчас я был рад её видеть, пусть она и ругала меня, на чём свет стоит. Я улыбнулся. Хотел протянуть руку, коснуться её, но несчастные конечности отказывались слушаться. Аня заметила копошение под одеялом и сама сжала мою кисть.

— Всё будет хорошо, — она улыбнулась.

Мысли, спотыкаясь, потекли дальше. Мама. Я так скучал без неё, что казалось, физически чувствую, как это больно. Вот где-то здесь под ребрами тонкая иголка. Колет.

Тут дверь отворилась, и сам Док Леон принес мне ужин.

— Как дела? — учтиво спросил он.

— Потихоньку, — я вздохнул. — Михаил Игоревич, вы не могли бы позвонить моей маме, а то я умру, так и не поговорив с ней.

После этих слов Аня хмуро глянула на меня, но губы её задрожали. Это тяжело слышать. Я сжал её руку.

— Непременно, — Док выражал глубокое участие.

Он вышел в коридор, а успокоившаяся Аня уже дула на еду и протягивала мне ложечку. Я покорно ел.

— На улице снег?

— Не поверишь! Все растаяло! — я узнал свою Веснушку. — Будто осень! Через три дня Новый год, а тут что! — она протянула мне еще одну ложку.

— А я думал, дождь мне приснился.

И так без конца. Разговоры ни о чём. Лишь бы не касаться больной темы.

Аня ушла далеко за полночь. Точнее, её увезли. Как медсестра ругалась! Бедная Веснушка. Я обещал крепиться и не оставлять надежды и веры, но засыпать было страшно.

День шестой. Суббота. 29.12

Ни—ког—да!

***

— Гордеев! — медсестра тронула меня за плечо. От этого сразу заныло всё тело. — С матерью поговори!

— Мама... — я не верил собственным ушам.

— С Днем Варенья, сынок! Как ты?

— Отлично мам! — я взглянул в зеркало, висящее на противоположной стене — трупы наверняка выглядят именно так. — Всё хорошо. Как всегда, отдельная палата, эксклюзивное питание, личный врач. Я называю его Леон, — как можно бодрее сказал я (куда уж бодрее).

— Ну ладно. Я говорила с ним... — я испугался. Похоже, он ей всё выложил! Мама зажала трубку рукой, но я всё равно слышал, как она плачет. Немного успокоившись, она продолжила, — я скоро приеду.

Мне стало тяжело и совестно оттого, сколько страданий я приношу ей. И вновь, словно сотни иголок вонзились в сердце. На миг я перестал слушать. Грудь невыносимо сдавило. Я зажмурился.

Мама продолжала что-то успокаивающе рассказывать.

— Сыночек, я тебя люблю, не плачь! Мамочка обязательно приедет!

— Я тоже очень люблю тебя! Целую! — почмокал в трубку.

Выключая телефон, я слышал, как она снова плачет.

Мама прости меня!

Тоже хотелось плакать.

Закусив губу, лёг на подушку. Мне было холодно, бил озноб, а на лбу выступила испарина. Наверно высокая температура...

Свернувшись калачиком, я уснул. В этот раз (невероятно!) мне приснился потрясающий сон!

Я был здоров, счастлив. Справа шла Аня, я держал её за руку; на скамейке под деревом сидела мама, у её ног играл неугомонный брат. И всё в жизни хорошо. Это чувство не оставило, даже когда я проснулся весь в холодном поту, а затем ускользнул в беспамятство.

***

— Мама...

— Мама!

***

Вновь очнувшись, я увидел бегущие электрические лампочки. Похоже, меня куда-то везут. Надо мной склонился Док. По его испуганному лицу я понял — случилось худшее...

Похоже, это конец.

***

— Мама! Нет... Не хочу!

Эпилог

День?

Число?

Воскресенье.

Свет.

Нестерпимо яркий свет.

Повсюду.

Он бьёт по глазам, проникая сквозь веки. Я... я совершенно не понимаю, где нахожусь. Всё как в тумане, тело не слушается. Реальны ли воспоминания, или это лишь сон?..

С большим трудом удалось повернуть голову, и тут до моих ушей долетел тихий стон.

Еле слышный звук собственно голоса.

Молния.

Словно ток, меня поразила догадка.

Я жив. Я жив? Я жив!

Насилу открыв слипшиеся глаза, я не верю им. Реанимация. Сбоку мониторы, рука утыкана проводами. Нестерпимый свет льётся из приоткрытой двери в коридор. Из моих уст вырывается стон при каждом движении. Но...

Я жив.

Это поразительно. Невероятно. Я повернул голову вправо, пытаясь прийти в себя, осмотреться.

Снова болезненный укол в сердце, дыхание прервалось, грудь сжали тиски.

— Мама...

Что же, теперь я уверен: всё будет хорошо.