Шило и Якорь. Том 2

— АААА!

Душераздирающий вопль заполнил всю квартиру. Сидящий на кухне Саша, дернул рукой, кружка с только что заваренным утренним кофе, с грохотом оказалась на полу.

Подскочив с места, он бегом направился на звук, в комнату сестры, перебирая самые страшные варианты.

Мари стоит на весах в дурацкой пижаме с единорогами, держится за голову, с широко распахнутыми глазами и смотрит на цифры в маленьком прямоугольном окошке.

— Может сломались, а?

— Что случилось?

Мари медленно поворачивается к брату, убирая руки от волос и указывает на экран весов. — За две недели! ТРИ КГ! Я что, в спячку впала? Я же почти не ела!

— Ты вчера съела полторта, — напоминает он, выдыхая.

— Это был не торт! Это был бисквитный массаж для души!

— Душа теперь весит на три кило больше. Поздравляю.

Он выдыхает, закрывает глаза, считает до десяти.

— Ты меня прикончишь когда-нибудь. Сердце не казённое.

— Лето близко! Надо срочно жечь калории!

— Да жги ты что хочешь, — он разворачивается и идёт обратно на кухню. — Только больше так не ори. Я не железный.

— А кофе? — кричит она вслед. — Мне кофе без сахара! И без молока! Я теперь на с..сухарях, сушках, сушке!

Мари смотрит на своё отражение в зеркале, поправляет пижаму и строго говорит сама себе:

— Всё, Мари. С сегодняшнего дня — никаких тортов. Никаких булочек. Только спортзал, правильное питание и сила воли.

Отражение смотрит на неё скептически. Всё это они уже проходят не в первый раз.

— И никаких «понедельников», — добавляет она. — Начинаем сегодня.

Схватив телефон, она установила 4 приложения для подсчета калорий, купила абонемент в ближайший спортзал.

— Я записалась на сайклинг! —объявила она, едва переступив порог кухни.

— Ты хоть знаешь, что это такое?

— Нет, но это так «жиросжигающе» звучит.

Саша ставит перед ней кружку. Кофе — с молоком и сахаром. Она подозрительно смотрит на него:

— Я же просила без...

— Пей давай, — перебивает он, садясь напротив. — Резко бросать сахар вредно. Будем выводить постепенно.

— Это научный подход?

— Это братский. Доверься.

Она делает глоток и жмурится от удовольствия. Потом спохватывается:

— Но с завтрашнего дня — всё! Спортзал, бег, фитнес! Я уже записалась!

— Куда записалась? — Саша напрягается.

— Во всё! — гордо заявляет она. — Буду сжигать калории как паровоз!

— Ты сгоришь раньше, чем что-то сожжёшь, — мрачно прогнозирует он.

— Это происки врагов! — отмахивается она. — Я справлюсь. Я сильная. Я — Шило!

— Шило в попе — не спортивный инвентарь, — замечает он, но в его голосе уже проскальзывает привычная усталость. — Ладно, иди. Только без фанатизма.

— Без фанатизма — это не ко мне! — кричит она уже из коридора, натягивая кроссовки. — К вечеру буду стройной!

Дверь хлопает. Саша смотрит в окно, где мелькает её фигурка, несущаяся в сторону остановки, и вздыхает:

— К вечеру ты будешь пластом лежать. А я буду тебя откачивать.

Мари врывается в фитнес-клуб как ураган.

Тренер, молодой подтянутый парень, но с лицом человека, видавшего виды — проводит инструктаж. Мари кивает, но не слушает. У неё план: сжечь всё за один день.

— Начинайте с разминки, — говорит тренер. — Минут десять...

— Десять? Я за десять минут только разогреюсь! Давайте сразу в бой!

Через полчаса она делает становую тягу с таким выражением лица, будто поднимает не гриф, а собственную лень, с минимальным весом, но криками Шварцнейгера. Через час — крутит педали на сайклинге, красная как рак. Через два — выползает из зала на ватных ногах, но с чувством выполненного долга.

— 1500 калорий! — шепчет она в телефон, диктуя голосовое Саше. — Я машина! Я терминатор! Завтра буду бегать!

Саша через полчаса присылает одно слово: «Сдохнешь».

Она фыркает и идёт дальше по своим делам. Настроение боевое. Энергия есть. Можно ещё что-нибудь сделать.

Мари идёт мимо катка и замирает. Сквозь стеклянные витрины торгового центра видно, как люди скользят по льду — легко, красиво, почти летят. Она смотрит на свои ватные ноги, на уже ноющие колени... и принимает решение.

— А почему нет? — бормочет она. — Спорт — он везде спорт. Лёд — это те же кардио. А фигурное катание — мечта детства!

Она покупает билет, берёт коньки, переобувается и выходит на лёд.

— Бо-о-оже-е-ечки…— запинаясь по слогам протараторила девушка, впиваясь пальцами в ледяной борт катка. Ноги разъехались врозь ещё до того, как она успела толком встать на коньки. Глубоко вдохнув, Мари попыталась собрать их вместе — безуспешно. Уцепившись за спасительную ограду, она двинулась вдоль борта, неуклюже переставляя ноги, поскальзываясь и отчаянно подтягивая себя руками вперёд.

— Я устала…— простонала она, не пройдя и двадцати метров. Руки дрожали от непривычной нагрузки. Отпустив поручень, она оттолкнулась. Проехала с метр, отчаянно махая руками, качаясь вперед-назад, и… залюбовалась узорами на потолке ледовой арены.

В голове мелькнули несколько ругательств. А потом — нарастающая боль в затылке и мерцающие звёзды в глазах.

Она лежала на льду, слушая весёлую музыку и смех других посетителей.

— Ненавижу своё шило, — беззвучно выдохнула она, медленно переворачиваясь на колени. Джинсы на коленях были безнадёжно порваны, ткань протёрта, а под ней проступала ссадина.

— Пекёт…— прошептала она, бесполезно подув на больное место. В голове всплыли картинки — грациозные фигуристы, парящие надо льдом.

Слёзы накатили внезапно и обильно. Колени подрагивали.

— Я больше не хочу! — всхлипнула она, вытирая лицо рукавом, и выискивая глазами Сашу, снова неудачно двинулась и больно приземлилась на то самое «место больших приключений». Боль разлилась волной. Сил подняться не было.

— Подать ледовые ходунки? — раздался голос прямо над ней.

— Нет, я решила отдохнуть.

Мари подняла голову. Над ней стоял молодой человек, заслоняя свет софитов. Зелёные глаза смотрели на неё с плохо скрываемым любопытством.

Она шмыгнула носом и что-то невнятно пробормотала.

— Тут без переводчика не обойтись, — лёгкая улыбка тронула его губы. Он протянул руку. — Пока вставай.

Мари замотала головой, продолжая сидеть и смахивать слёзы.

— Хочешь горячего шоколада? — с вдохновенным выражением спросил он.

— Д-да, — выдавила она наконец и неуверенно улыбнулась.

— Идём.

Его рука была тёплой и надёжной. Она встала, всё ещё пошатываясь, и позволила вести себя к выходу со льда, крепко сжимая его ладонь.

— Это было так тяжело, и больно, и страшно, — выпалила она, еле переставляя ноги в коньках. — Лёд оказался скользким.

— Удивительное наблюдение, — со всей возможной серьёзностью ответил он, сдерживая улыбку и подстраиваясь под её шаг.

Мари рухнула на скамейку и принялась наспех развязывать шнурки. Только сейчас она разглядела своего спасителя. Чуть выше её роста, худощавый.

— Ты чего так смотришь? — спросил он, заметив её изучающий взгляд.

— Ничего, — брякнула Мари, скидывая второй конёк. Лицо её мгновенно покраснело. Она резко вскочила на ноги: — Увидимся через пять минут у выхода!

Хромая девушка направилась в раздевалку, в голове крутя единственную мысль: «Во что я вляпалась?».

В назначенное время она вышла к главному выходу, кутаясь в куртку. Молодой человек уже ждал, прислонившись к стене.

— А вот и ты, — сказал он.

Мари вздрогнула и, сама не ожидая, выдала: — Как Молния Маккуин. Самый быстрый…из машин…— с энтузиазмом начала она, но закончила едва слышным шепотом.

Он застыл на секунду, потом его серьёзное лицо расплылось в улыбке и раздался тихий смех.

— Что? — переспросил он.

— Ничего! Пойдём.

Они пошли в сторону кафе в торговом центре. Очередь была длинной.

— Откуда вас столько взялось? — спросила тихо она, обращаясь в никуда и заводя руки за спину.

— Меня Мари зовут. А чем увлекаешься? Вот я читать люблю и на выставки ходить. Брат говорит, что у меня шило в одном месте. Один раз он доставал меня из рыцарских доспехов— я ходила на реконструкцию, меряла разные наряды и даже занималась в кольчуге с мечом! Ещё было гончарное дело. Перепачкалась вся, но кружка стала одной из его любимых. Правда, в тот день он особенно много ворчал, когда водил меня по магазинам. Брат ненавидит шопинг, но со мной вынужден, —а то, говорит, все деньги потрачу. Ещё я каталась на скейтборде, было весело, но я упала. Ещё…

— Ещё ты очень разговорчивая, да? — перебил он, уже поняв, что вставлять слова будет редко.

Мари на секунду замерла, её брови поползли вверх. Потом она обернулась к нему и посмотрела прямо, с вызовом в глазах, но с улыбкой.

— Да, — честно призналась она, не опуская взгляда. — И знаешь что? Это официальный диагноз. Семейный. Справку хочешь? Брат может заверить. — Она снова повернулась к очереди, будто закрывая тему, но через секунду добавила с какой-то смешной обречённостью: — Смирись. Молчание — не моя стихия. Твоя очередь страдать.

И, кажется, она действительно замолчала. На десять секунд.

— Молчание — действительно не твоя стихия, — сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Меня, кстати, Кирилл зовут. А то мы уже и до шоколада дошли, а ты до сих пор не спросила.

Мари обернулась к нему, и на её лице расплылась виновато-счастливая улыбка.

— Кирилл… Прости. Я всегда так, когда нервничаю или когда… интересно. Спасибо, кстати. И за ходунки, и за шоколад. И что не посмеялся.

— Кто сказал, что не посмеялся? — бровь Кирилла поползла вверх. — Я внутренне. Очень громко, но это между нами. А так — всегда пожалуйста. Спасать разговорчивых девушек от ледового позора — моя новая специализация.

Очередь наконец подошла. Пока они заказывали два огромных шоколада с зефиром и один двойной эспрессо, она не могла остановиться:

— Так ты часто так… специализируешься? На катке дежуришь?

— Нет, это разовый выезд. Просто увидел, как кто-то пытается победить лёд силой духа и окончить карьеру фигуриста в один день. Решил, что история должна иметь хоть какой-то счастливый финал. Хотя бы в виде напитка.

Они устроились за столиком. Мари, наконец сделав глоток сладкого, обжигающего шоколада, вздохнула с блаженством.

— Лучшее решение в моей жизни. После решения пойти на каток, конечно.

— Сомнительное достижение, — фыркнул Кирилл, но глаза его смеялись. — Так, давай по порядку. Рассказывай, как ты докатилась до жизни такой? В смысле, до катка? Твой брат-то где был? Небось, дома инструкцию по безопасному падению тебе писал?

Мари фыркнула, но внутри что-то ёкнуло — он попал в точку.

— Он дома. А я… мне просто захотелось. Понять, как это — лететь.

— Ну, с летанием у тебя точно всё получилось, — Кирилл отхлебнул кофе. — А с приземлением… есть над чем работать.

Они говорили ещё час. Обо всём. О книгах, о безумных хобби Мари, о её брате. Мари говорила, Кирилл вставлял незлые комментарии, и она ловила себя на мысли, что ей… легко. Что можно быть собой — этой болтливой, неуклюжей, вечно вляпывающейся в истории — и не бояться, что тебя осудят.

Когда шоколад был допит, а кофе — давно остыл, Кирилл взглянул на часы.

— Ладно, героиня. Пора. А то твой личный надзиратель, наверное, уже тревогу бьёт.

— Он не надзиратель, — автоматически поправила Мари, но встала. — Он… якорь.

— Якорь, — Кирилл кивнул, как будто что-то понимая. — Это даже красиво. Ну что, до автобуса провожу? Чтобы ты по дороге не влипла в новую историю.

— Давай.

И пока они шли к остановке, Мари думала о том, что январь начался странно. С падения. Но, кажется, это падение привело её к чему-то новому.

— Спасибо. За… ходунки. И за шоколад. Я… я, наверное, больше на каток не пойду.

— Зря, — сказал он просто. — Со второго раза всегда легче. Если хочешь — позови. Подстрахую.

Кирилл помахал рукой, когда автобус тронулся.

Дорога домой в полупустом салоне прошла в размышлениях. Колени ныли, в голове гудело от впечатлений, но на душе было… светло. Неожиданно светло.

Она вышла на своей остановке, закутавшись в шарф. Сумерки сгущались, фонари ещё не зажглись, и в сыром, промозглом воздухе висел тот особый вечерний тусклый свет.

И тогда она услышала. Сначала — едва уловимое. Потом — отчётливее. Жалобное, тонкое мяуканье. Два голоса, перебивающие друг друга.

Звук шёл из-за угла ближайшего подъезда, от мусорных контейнеров. Прижавшись к кирпичной стене, стояла небольшая картонная коробка из-под обуви, заклеенная скотчем. Из узкой щели под крышкой вырывался этот душераздирающий дуэт.

— Нет, — первая мысль была резкой и чёткой. — Только не это.

Но ноги уже несли её к коробке. Она присела на корточки, колени взвыли в ответ, и прислушалась. Внутри явно возилось и скреблось что-то маленькое и отчаянное.

Мари одним движением содрала скотч. В коробке, на скомканной газете, сидели два котёнка. Два крошечных, дрожащих комочка. Они жались друг к другу, их огромные испуганные глаза уставились на неё. Один тут же жалобно мяукнул, второй просто беззвучно открыл рот.

«Прилетит или не прилетит? — молнией пронеслось в голове. — Они же маленькие. На улице…»

Она оглянулась.

— На улице не месяц май, — тихо, но твёрдо сказала она себе, как будто ставя точку в споре с невидимым строгим судьёй.

Решение созрело мгновенно, вытеснив все страхи. Она сняла с плеч свой шарф, аккуратно положила его внутрь. Котята тут же уткнулись в её холодные пальцы, мелко дрожа.

— Ладно, — прошептала она, поднимаясь. — Поехали. Познакомлю вас с одним ворчуном. Только вы меня не подведите, ладно? Хоть немного постарайтесь быть… сносными.

С этими словами она пошла к своему дому, прижимая к груди коробку, из которой доносилось уже не жалобное, а скорее удивлённое и обнадёживающее мурлыканье. Январь начался с падения. А продолжается, похоже, спасением. Или новой катастрофой. Время покажет.

Ключ повернулся в замке с привычным щелчком. В прихожей горел свет. И стоял Саша.

Его методичный взгляд прошёлся по её грязным, порванным на коленях джинсам, по растрёпанным волосам, задержался на новой ссадине на подбородке, и, наконец, упёрся в инстинктивно прижатую коробку, словно это была не картонка, а золотой слиток.

— А это что за…?

В этот момент из-под края шарфа, из коробки, раздалось жалобное, тонкое «мяу». Вслед за ним — второе, более настойчивое.

Саша медленно перевёл взгляд с коробки на лицо сестры.

— Саш, — пискнула она и постаралась улыбнуться, — я тебя так люблю. Ты самый замечательный брат на свете. Твоё терпение — оно просто бездонное, я проверяла!

В глазах читалась смесь вины, и озорного блеска, всегда предвещающий домашний апокалипсис. В его было безмолвное принятие того, что законы физики его вселенной снова дали сбой, и на этот раз сбой пришёл в виде двух звуковых сигналов из картонной тары и более весомого смотрящего прямо в упор.

Он глубоко вздохнул: — Я тебя тоже люблю.

Саша сделал шаг вперёд, осторожно взял коробку из её дрожащих рук и поставил на табурет. Шарф сполз, открывая два серых комочка, мгновенно притихнувшие под его изучающим взглядом.

— О, я уже придумала имена! — оживилась Мари, забыв про больные колени. — Тот, спокойный — Булочка. А этот, заводной — Пончик!

Саша медленно повернул к ней голову.

— Они же идеально подходят! — настаивала Мари, уже опускаясь на колени и тут же шикая от боли. — Смотри, Булочка — круглая, полочками на шёрстке, её в духовке пекли долго и аккуратно. А Пончик — он просто Пончик. Этим всё сказано.

Пончик, как будто подтверждая свою сущность, в этот момент запрыгнул Булочке на спину, и они, сцепившись, покатились кубарем по шарфу.

Саша наблюдал за этим безобразием.

— Булочка и Пончик, — повторил он.

Мари улыбнулась, глядя на его спину. Всё было на своих местах. Якорь — на месте. Появились два маленьких, пушистых шторма. И где-то там, в городе, был теперь ещё один человек, который видел её падение и не посмеялся.

Ночью Саша просыпается от странных звуков. Это сестра во сне дёргает ногами и стонет.

— Мари?

— Я умерла, — глухо доносится из подушки. — Похороните меня с абонементом в спортзал.

— Что случилось?

Она поворачивает голову. Несчастное лицо с глазами на мокром месте.

— Я не могу встать. Совсем. У меня всё болит. Руки не поднимаются. Ноги... я даже не знаю, есть ли у меня ноги. Кажется, я их потеряла где-то между пятисотым приседанием и часом на катке.

Саша пытается сдержать улыбку, но у него плохо получается.

— Ты смеёшься? — трагически шепчет Мари. — Я инвалид. До лета не доживу. Прощай.

Он поправляет ей одеяло, бормоча: «Шило ты несчастное. Загонишь себя».

Саш, — жалобно говорит она. — Я дура?

— Да, — кивает он без капли сомнения.

— И ты меня не жалеешь?

— Жалею. Поэтому и говорю правду. Дура, потому что не послушалась. Но умная, потому что теперь поняла. И запомни: лето не стоит того, чтобы убивать себя в январе.

Утром, возле тарелки с завтраком, девушка находит записку:

«План реабилитации после фитнес-катастрофы:

1. Три дня полного покоя (двигаться только в туалет и на кухню).

2. Растяжка под моим контролем (без самодеятельности).

3. Новый график тренировок — утвердить со мной.

4. Помнить: лето никуда не денется. А вот колени у тебя одни.

P.S. Ты всё равно красивая. Даже когда не встаёшь с кровати. Но я этого не говорил».

Мари читает, улыбается, а потом громко, на всю квартиру:

— Са-а-аш! А обниматься можно? Мне больно, я страдаю, мне нужна реабилитация тактильная!

Из его комнаты доносится тяжёлый вздох:

— Иду, инвалид. Но если укусишь — выпишу из реабилитации.

Он приходит, садится рядом, и она приваливается к его плечу. Он кладёт руку ей на макушку, как в детстве, и они сидят так в тишине. За окном январь, холод, а у них — тепло. Даже с больными мышцами.

От автора

История Саши и Мари не заканчивается. Она просто уходит из-под пера — чтобы жить своей жизнью там, в том измерении, куда однажды поселили их любовь.