Шиноби по неволе

Я очнулся от плача. Плакал, к счастью, не я, а мой сосед по яслям.

Вот уже три дня я здесь. С каждым часом в просторной, с прямыми потолками палате становится всё больше детей. Каждые несколько часов приносят новый орущий сверток, и на данный момент я здесь самый маленький. И единственный, кто не орет просто так.

Обычные дети плачут из-за инстинктов. Я — только когда приходит пора есть или менять пеленки. Мой крик в этом пропахшем сыростью и присыпкой месте — исключительно расчетливый инструмент коммуникации, которым я пользуюсь крайне экономно.

Приходит кормилица. От нее пахнет кислым молоком, немного потом и кровью. Когда она берет меня на руки, чтобы покормить, я заставляю себя обмякнуть, благо мне не трудно. Сейчас я слаб как котенок. Внутри всё сжимается от дискомфорта. Взрослый разум, запертый в теле, которое даже не способно самостоятельно держать голову, — это очень изощренная пытка.

Я стараюсь не смотреть женщине в глаза. Слишком осознанный взгляд на младенческом лице пугает людей.

Кормилица воркует надо мной на совершенно незнакомом языке. Он звучит как перекатывание речной гальки: мягкие согласные, непривычные ударения. Ни одного знакомого корня или интонации. Я лежу и пытаюсь сопоставить издаваемые ею звуки с действиями. Что означает эта фраза? «Тихо»? «Спи»? «Ешь»?

Богиня, забросившая меня сюда, сказала, что я должен помочь.

Забавно. Пока что единственная помощь, которую я могу оказать этому миру — не испачкать подгузник раньше времени.

По её словам, душа моего предшественника, законного владельца этого тела, «куда-то делась». Богиня говорила об этом вскользь, как о досадной ошибке, словно она просто потеряла ключи от дома. Но, глядя в высокий потолок яслей под аккомпанемент десятков плачущих младенцев, я невольно задумываюсь: а не сбежала ли та душа сама, в ужасе осознав, куда ее угораздило попасть?