Шизофрения в овертайме

Воздух в спортивном зале был густым от пота, азарта и поскрипывания обуви. Крики трибун взметались в лучи прожекторов. Для Хитору этот гул трибун давно превратился в белый шум — фон, на котором проступали лишь острые, решающие звуки: резкий свисток, хлёсткий удар мяча о паркет, крики товарищей. А в его собственной голове царила тишина. Густой туман, в котором тонули все мысли. Что-то склизкое и тягучее, то, что было способно впитать в себя не только мысли, но и всю горечь, царившую в горле.

(Я совсем не могу ни о чём думать...)

Мысли, вернее, их обрывки, бились, как когти страшного зверя, об стекло, царапали узоры, бессвязные и пугливые. Он видел мелькание форм, цвет маек, движение теней, но не мог сложить это в картину. Это было похоже на попытку рассмотреть что-то сквозь матовое стекло в кромешной тьме.

(Слева...)

Мысль пробилась сквозь вату не его голосом. Голосом из глубины, откуда-то из подсознания, где жил какой-то другой Хитору — тот, что видел игру на три хода вперёд.

— Хитору, слева!

Это был уже крик с поля. Голос Гондо, резкий и властный, как удар хлыста. И этот крик стал спасательным тросом. Сознание Хитору щёлкнуло, как выключатель. Туман рассеялся в долю секунды.

Мир обрёл резкость. Он уже разворачивался, ещё не видя мяча, но зная, где он должен быть. Кожа ладоней встретила шершавую поверхность. Мышцы среагировали раньше, чем мозг отдал приказ. Рывок и прорыв. Кроссовки отбивали чёткий, быстрый ритм по паркету, ритм его собственного сердца, которое вдруг застучало яростно и громко. Сердце, что секунду назад еле билось, сейчас гонит кровь по всему телу с чудовищной силой.

Широкоплечий и уверенный защитник встал у него на пути, перекрывая всё пространство к кольцу. Хитору действовал по отработанным движениям. Резкий кивок корпусом влево, ложное движение, и тут же — взрывное ускорение вправо. Он проскользнул в образовавшуюся брешь, ощущая, как воздух режет виски. И прежде чем к нему успели прилипнуть ещё двое, он отдал пас. Не глядя. Просто зная, что Гондо уже на краю, готовый превратить его передачу в очки.

Мяч попал в натренированные руки звезды команды. Гондо — не просто игрок, его дриблинг — это танец с мячом, а его прыжки, кажется, бросали вызов самой гравитации. БУХ-БУХ-БУХ — три мощных удара мяча об пол, будто барабанная дробь перед кульминацией. Прыжок, силуэт чётко вырисовался на фоне яркого света прожекторов. И потом — БАААХ! — оглушительный рёв кольца и восторженный рёв трибун. Данк.

БЗЗЗЗ!

«Счёт! «Шидзуко» ведёт с отрывом в два очка у команды «Рёукоку»!» — голос комментатора прокатился по залу.

Гондо, приземлившись, лишь слегка тряхнул головой, сбрасывая со лба капли пота. Он прошёл мимо, хлопнув Хитору по мокрому от напряжения плечу.

— Отлично сработано!

И пошёл дальше, не оглядываясь, будто только что сделал что-то само собой разумеющееся.

(Неужто он не вымотался?) — мысль пронеслась в голове Хитору, пока он клубил горячий воздух ртом, чувствуя, как горят лёгкие и дрожат ноги. (Я отдышаться не могу, а он... будто даже не начинал играть всерьёз.)

Он не успел развить мысль. Свисток. Игра не знает пауз. Мяч, отскочив от кольца, оказался в руках у высокого разыгрывающего «Рёукоку». Началась стремительная перепасовка. Скрип десятков подошв, резкие выкрики, мелькание тел. И вдруг — ТРЗЗ! — резкий, визгливый звук, знакомый каждому баскетболисту. Это звук резкой остановки, смены направления. Защитник «Шидзуко» выбил мяч!

— Наш! — крикнул кто-то.

Мяч поймал Тими, номер шесть, самый юркий и младший из команды. Он метнулся вперёд, как стрела, паснул на бегу Тору, а тот, набрав скорость, пронзил оборону соперника, обведя двух защитников одним изящным движением. Хитору уже бежал к кольцу, готовясь принять передачу.

— Хитор! — крик прозвучал откуда-то сбоку, резко и отчётливо.

Сокращение имени прозвучало так неожиданно, что на долю секунды Хитору застыл. Он не был игроком команды «Шидзуко», что набирает популярность. Он был тем парнем на задней парте, телом на площадке, тем, кого не замечают. Крик, обращённый к нему, показался ошибкой, розыгрышем. Эта микроскопическая заминка стала роковой.

Мяч, посланный с силой, ударил его в грудь, отскочил и покатился по паркету. В следующее мгновение на мяч налетела тёмно-синяя форма защитника «Рёукоку».

— Чёрт... — выдохнул Хитору, чувствуя, как по щекам разливается рвущий клетки кожи румянец стыда.

Гондо, пытаясь исправить положение, ринулся в самую гущу защиты, его дриблинг был яростен и красив. Но противники сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Мяч выскользнул, отскочил и снова оказался у «Рёукоку». И вот уже их темнокожий центровой, настоящая гора мышц и скорости, двигался к кольцу «Шидзуко», оттесняя Тими одним движением плеча.

Хитору, отбросив самоедство, встал на его пути. Он был последним рубежом. В голове, очистившейся от тумана, зажёгся холодный, ясный огонёк.

Сумасшедший дриблинг темнокожего нападающего был на голову выше способностей Хитору, однако чудом он ловит нападающего на ошибке и одним резким, рваным действием успевает выхватить мяч из рук команды «Рёукоку».

Он не побежал — он рванулся, почти падая, выравниваясь в последний момент. Мяч затаптывал между ног — левой, правой, снова левой. Резкий финт влево, рывок вправо. Защитник «Рёукоку», ожидавший прямолинейной атаки, на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения хватило. Хитору проскочил, чувствуя, как адреналин жжёт кровь. Ещё два шага — и кольцо почти его.

Но перед ним вырос он. Тот самый темнокожий гигант. Его глаза, обычно спокойные, сейчас пылали холодной, безликой злостью. В них не было азарта — только расчёт и желание остановить любой ценой.

Хитору не стал бороться с горой. Он даже не посмотрел — он знал, где Гондо. Низкий, скользящий пас от пола, почти незаметный для зрителей. Мяч проскочил между ног защитника и оказался в руках у Гондо, уже выпрыгивающего из-за спины. Ещё один данк. Свисток. Гул трибун.

Хитору, стоя на месте и переводя дыхание, уловил обрывки разговора со скамейки «Рёукоку», долетевшие сквозь общий шум:

— ...не так прост, а.

— Внатуре. Слышь, Алекс... пора этого шустрого. Того-то ты не можешь, а этого... можно попробовать.

В этих словах не было спортивной злости. В них была плоская, бытовая жестокость. Хитору почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с усталостью.

Игра вспыхнула с новой силой. Гондо, увлёкшись атакой, потерял мяч на краю чужой зоны. Темнокожий центровой, получив пас, не стал церемониться. Когда Тими бросился его перекрывать, тот просто опустил плечо и прошёл сквозь него, подобно бульдозеру. Тими отлетел в сторону, зрелище было довольно жалким.

Хитору оказался один в линии защиты. Противник вёл мяч прямо на него, а с фланга уже подходил второй игрок «Рёукоку». Хитору мельком увидел, как темнокожий переглянулся с подбегающим напарником. Однако мог ли он оставить кольцо без защиты?

(Нет) — прозвучало откуда-то из-под корки, откуда-то, где мысли всё ещё драли друг другу рожи и умывались кровью.

Их не интересовало кольцо. Их интересовал он.

Быстрая перепасовка: от центрового — на фланг, обратно, снова на фланг. Хитору метался между ними, как волчок, пытаясь перекрыть траекторию. Он видел ухмылку на лице центрового.

И в этот момент тот «споткнулся».

Это было настолько театрально, настолько неестественно. Огромное тело по инерции понеслось вперёд и вниз. Прямо на Хитору. Тот попытался отпрыгнуть, но было поздно. Весь вес, умноженный на скорость, обрушился ему на вытянутую левую ногу.

Острая, ослепительная боль пронзила ногу и взорвалась белой вспышкой света в голове.

— А-а! — Его собственный крик прозвучал для него чужим, тонким и слабым.

А потом боль сменилась тишиной. Это была тихая, абсолютная пустота, в которую его швырнуло, как в глубокий колодец. Чувство, подобное тому, когда забываешь самые болезненные травмы детства, когда израненному бойцу достают осколок из живота, подобно пустоте матери, потерявшей детей. Как вдруг что-то кровавое поднялось в абсолютной пустоте:

(ТВАРЬ...)

Первая мысль в этой пустоте была образом, но никак не словом. Обликом ненависти. А потом пошли другие образы, накладываясь друг на друга, сплетаясь в ужасный, живой клубок. Сплетаясь в одну мясную колбасу, пока сознание не разорвалось и не скрутилось вновь в один мясной узел.

Он не чувствовал тела. Он был этим узлом. Его мозг, плавающий в черепной коробке, пытался собрать воедино реальность, но получались только эти обрывки, эти куски плоти и отчаяния. Мир вокруг стал белым, абсолютно белым и беззвучным.

Чшшшшшш...

Белое пространство.

Он сидел посреди этой белизны. У него было тело? Он посмотрел вниз. Ног не было. Ничего не было. Только бесконечная белая плоскость и он, обрубок, торчащий из неё.

Он попытался что-то сказать, издать звук. Но никто не смел нарушать эту тишину, Хитору не исключение.

Он опустил голову. И тут белизна взорвалась. Её залило густой, тёмно-алой краской. Голова начала медленно, неотвратимо выкручиваться по часовой стрелке, с тихим хрустом, который он слышал изнутри. Глаза, будто на пружинах, вывалились из орбит и повисли на нервах, покачиваясь перед лицом. Волосы на голове стали жёсткими, как иглы дикобраза, и впивались в кожу черепа, вызывая жгучую, точечную боль. А потом пришёл голос. Не извне. Из самой глубины этого красного, искривлённого пространства. Грубый, женский, звонкий от нечеловеческой злобы.

— ГРЯЗНЫЙ РЕБЕНОК!

Хитору закричал. Он кричал, пока не почувствовал, как его собственный язык вырывается изо рта, длинный, скользкий и независимый, и начинает извиваться в воздухе, танцуя какой-то мерзкий, ликующий танец.

Когда сознание, спотыкаясь и падая, вернулось к нему, он увидел потолок раздевалки. Голые лампы дневного света, треснутая плитка. Боли в ноге не было. Была полная, тотальная пустота. Как будто его выпотрошили. Первым делом Хитору пошевелил языком, чтобы убедиться, что он на месте. Уже не танцует дьявольские танцы, а подчиняется владельцу.

— Ну как ты, боец? Лучше?

Он повернул голову. Гондо вытирал лицо и шею большим полотенцем. В его глазах читалась не столько тревога, сколько привычная усталость после тяжёлой игры и смутное беспокойство.

— Лучше, лучше, — автоматически ответил Хитору, с трудом приподнимаясь на локте. Его голос звучал плоским, безжизненным эхом.

— Ты смотри, нас так больше не п-пугай, — проговорил Тими, который сидел на соседней лавке и завязывал шнурки дрожащими пальцами. — Я очень боялся за тебя. Ты будто... окаменел. Совсем как скульптура застыл. Не двигался, не моргал. Тебя трясти начали — а ты как неживой.

Хитору посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Не знаю, что на меня нашло. Просто больно было, наверное, — сказал он, отводя взгляд.

— Этот чёрный негр ещё ответит за это, — Гондо стукнул кулаком по металлической дверце шкафчика. Звонкий удар эхом разнёсся по пустой раздевалке. — Ну, ты главное знай — эта боль не даром прошла! А!! Смотри!

Он наклонился к своей спортивной сумке, что-то порылся в ней и вытащил оттуда массивный золотой кубок. Лучи света от лампы скользнули по гравировке: «Студенческий турнир по баскетболу».

Хитору попытался улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса. — Сейчас тренер прибежит отбирать его, — в шутку сказал Хитору.

— Да вот жду, все никак не приходит, старый, — Гондо покачал головой, поставив кубок на лавку. — Он там, вроде, по поводу твоей травмы как раз общается.

Хитору поднялся и, немного постояв, тоже начал переодеваться со всеми, как-никак домой он хотел не меньше остальных.