Шкаф для вещей с характером

ШКАФ ДЛЯ ВЕЩЕЙ С ХАРАКТЕРОМ

Шкаф не просто стоял в углу — он занимал пространство с достоинством античного бога, волею судеб запертого в хрущевке. Его темное дерево хранило запахи нафталина, лаванды и несбывшихся надежд пяти поколений женщин.

Когда Фея заталкивала в него свои легкомысленные «штучки», Шкаф едва заметно скрипел петлями. Это не была жалоба на старость — это был вздох разочарования.

— Современность... — думал Шкаф, погружаясь в очередную дрему. — Никакой выдержки. Никакой архитектуры. Одни сплошные эластан и лайкра. Разве это бельё? Вот раньше...

Ему снова снились Они. Близняшки из 1904-го. В его зеркале, еще не тронутом по краям темной «оспой» времени, отражались их бледные лица. Тогда внутри него жила элита. Корсеты на китовом усе. Это были настоящие диктаторы. Они не просто «поддерживали», они диктовали образ жизни. Девушки вздыхали — корсеты скрипели, напоминая, что приличная дама должна дышать верхушками легких, а не как загнанная лошадь.

— Вот это был характер! — пускал пыльную слезу Шкаф. — Если корсет затягивали, то это была грация и элегантность. А сейчас что? Спортивный лиф? Тьфу. Резинка с претензией на философию.

Шкаф помнил, как кружевные панталоны тех времен обсуждали не ужастики, а балы и возможность случайного прикосновения мужской перчатки к локтю. Это были разговоры высокого полета!

А сейчас? Шкаф прислушался к тому, что творилось на его полках.

— Слышь, дед, не скрипи, у нас тут йога! — донеслось с нижней полки от спортивного лифа.

— Он опять на нас просыпался! — вздыхали дорогие воздушные чулочки.

Шкаф лишь плотнее сомкнул створки. Он знал то, чего не знали эти синтетические выскочки: мода меняется, Жоржи-Стасы приходят и уходят, коты промахиваются мимо карнизов, а Шкаф остается. Он был свидетелем того, как корсеты сменились на комбинации, комбинации — на эластичные недоразумения, платья — на джинсы.

— Ничего, — философски рассуждал Шкаф, — переварим и это. В конце концов, в моем зеркале любая Фея рано или поздно превращается в королеву. Главное — правильно выставить свет от новой светодиодной лампочки.

Все началось с того, что Фея полезла за потерянным бюстиком, расшитым черными маками, в самую глубину, туда, где дерево Шкафа пахло уже не лавандой, а самой Вечностью. Пальцы наткнулись на холодную медную петельку.

Щелчок — и задняя панель подалась, открывая узкую нишу.

Там, в коконе из пожелтевшей папиросной бумаги, лежал Он. Черный Корсет, расшитый тусклым серебром, с косточками из настоящего китового уса, суровый и прекрасный, как инквизиция.

— Ого... — выдохнула Фея. — Милый, готовь валидол. Сегодня мы будем играть в роковую графиню.

Спортивный бюстик, все еще не просохший от утреннего интенсива, брошенный на спинку стула, в ужасе натянул лямки:

— Хозяйка, одумайся! Это же орудие пыток! В нем нет системы отвода влаги! В нем нельзя делать «собаку мордой вниз» — ты просто переломишься пополам, как сухая ветка!

Но Фея была непреклонна. Она решительно расстегнула современную броню и начала процесс «интеграции» в прошлое.

— Посторонитесь, молодежь, — проскрипел Корсет, ощущая на себе тепло живого тела впервые за сто лет. — Сейчас я покажу вам, что такое настоящий Силуэт.

Процесс затягивания шнуровки напоминал швартовку крейсера в шторм. Фея уперлась ногой в Шкаф (тот довольно крякнул), и потянула.

— Дыши... не дыши... — шептал Корсет, смыкая свои объятия на её талии. — Забудь про эклеры. Забудь про комфорт. Ты теперь не Фея, ты — барышня воздушных форм!

Когда последняя лента была завязана, Фея взглянула в зеркало и... икнула. Но очень изящно. Её талия стала такой тонкой, что казалось, её можно обхватить пальцами одной руки. Грудь вздымалась так высоко, что на ней можно было подавать чайный сервиз.

— Ну как? — торжествующе спросил Корсет у притихшего гардероба.

Красный корсетик, сшитый трудолюбивыми ручками китайских мастериц, за бешенные «бабки» купленный Альбертиком, упал в обморок от эстетического шока. Ему слегка не хватало симметричности.

Спортивный Лиф, избалованный последнее время вниманием хозяйки, увлекшейся сдобой, угрюмо молчал. Он понимал: против китового уса его лайкра — просто детская забава.

Но тут зазвонил телефон. Альбертик.

— Привет, повелительница моего кошелька и сердца! — радостно забасил он в трубку. — Я тут подумал... может, закажем суши и посмотрим футбол? Или поиграем в повелительницу и ее маленького пажа?

Прелестница попыталась ответить «Я подумаю», но вместо этого из её сдавленного горла вырвался звук, похожий на свист закипающего чайника. Корсет держал её так крепко, что заграничное слово «суши» просто не помещалось в легкие.

— Ты что, бегаешь? — удивился Альбертик. — Дышишь как-то странно, или меня представляешь в новеньких боксерах?

«Я не бегаю, я теперь другая!» — хотела закричать Фея, но смогла только вымолвить: — Жду... Ко... рсет...

— Что? Какой сет? В теннис играешь? Ладно, загляну через десять минут! Я тут мимо проезжаю…

Барышня поняла: если Альбертик придет сейчас, он увидит любимую, которая не может ни сесть, ни вдохнуть, ни — упаси боже — съесть даже воздух возле кусочка элитных суши.

— Ну что, древняя элита? — ехидно подал голос Спортивный Лиф. — Как мы будем вкусняшки переваривать? Втягивать через трубочку в жидком виде? Переходим на сму-у-у-узи? А если ты чихнешь? Тебя же разорвет на серебряные нитки!

Шкаф в углу довольно заскрипел. Ему было глубоко плевать на суетное. Он видел в зеркале ту самую девочку-близняшку, только повзрослевшую.

— Красота требует жертв, — пафосно заявил Корсет. — А Альбертик... Альбертик перетопчется. Пусть смотрит издалека и благоговеет!

Когда холодный, почти невесомый шелк пеньюара коснулся ребер Корсета, реальность вздрогнула. Светодиодная лампочка в холле моргнула и... не погасла, а медленно «растеклась» золотистым пламенем десяти свечей в хрустальном бра.

Фея сделала шаг, и вместо мягкого ковролина её босая нога ощутила ледяной глянец натертого воском паркета. Коридор вытягивался, как гармошка, поглощая вешалку из «Икеи» и превращая её в резную подставку для тростей.

— Что за... — попыталась сказать красотка, но её голос прозвучал выше и чище, как струна клавесина.

Она шла к двери, и каждый шорох её наряда отзывался эхом в огромном пустом зале, который внезапно возник там, где раньше была кухня. Стены дышали историей: обои превращались в гобелены, а запах апельсинов сменился тяжелым, тягучим ароматом восковых мастик и подсохших роз.

Она коснулась тяжелой дубовой ручки.

— Сэр Альберт? — вдруг всплыло в голове имя, которое казалось более правильным, чем просто «Альбертик».

Дверь отворилась со стоном, который мог издать только дуб, видевший рождение века двадцатого, а может и девятнадцатого, кто знает.

На пороге стоял мужчина.

Это был Альбертик, но... «отфильтрованный» временем.

Его вечная щетина превратилась в аккуратные бакенбарды, вместо худи с дурацким принтом на нем был суконный сюртук, а в руках он держал не коробку с суши, а...

— Дорогая, — произнес он, и его голос был густым, как старый портвейн. — Прошу простить за столь поздний визит, но я не мог заснуть, не передав вам это.

Он протянул ей сверток. От него пахло кожей переплета и старыми чернилами.

— Это те самые стихи, что вы обещали? Запретные?

Фея сама удивилась своей грации, приседая в глубоком реверансе (Корсет одобрительно хрустнул: «Вот так, девочка, теперь ты в своей тарелке!»).

— Не только, — Сэр Альберт сделал шаг в холл, и его глаза расширились. Он смотрел на неё не так, как смотрят на «свою девчонку в футболке», а как на редкое сокровище, которое страшно разбить дыханием. — Вы сегодня... ослепительны. Это платье... он будто светится изнутри.

Фея глянула краем глаза в огромное зеркало с потускневшей изящной рамой. Там отражалась изящная барышня с высокой прической, открывающей длинную шею в нежно розовом платье, как невесомое облачко, обнимающее ее фигурку. Потрогала машинально прическу. Непокорные локоны примерно изображали идеальную симметрию на голове.

В этот момент в сумерках длинного коридора мелькнула тень.

Огромный, пушистый зверь с кисточками на ушах

— Марс?

Нет, это был Маркиз, породистый кот, который в этой реальности стоил не меньше, чем чистокровный скакун.

Маркиз важно зашел в дом, презрительно оглядел старинные светильники и направился прямиком к Шкафу.

Сэр Альберт сделал шаг навстречу, и в этот момент старинные свечи дрогнули. Сквозь тяжелый дубовый гул коридора пробился тонкий, ехидный шепот. Фея обернулась и открыла от изумления ротик. Шкаф уже стоял рядом с ней, в прихожей. Его зеркало больше не отражало холл — оно превратилось в ложу императорского театра.

Там, прикрываясь кружевными веерами, сидели две девочки-близняшки. Их волосы сияли фамильным рыжим золотом.

— Посмотри на его манжеты, — прошептала одна, хихикнув.

— Они в пятнах от чернил! Он провел всё утро, сочиняя тебе оправдания.

— Не верь ему, сестрица! — добавила первая, склонив голову.

— Наш кузен шепнул по секрету, что этот кавалер проиграл в карты три деревни и собственного конюха. Он ищет не любви, а спасения от долгов!

Сэр Альберт замер, его фигура начала подергиваться, как изображение на старой кинопленке.

— Дорогая, что с вами? — его голос начал двоиться.

В нем слышался то бархат сюртука, то знакомое: «Слышь, я тут доп-сыр заказал...».

Корсет сжался в последний раз, так сильно, что в глазах у Феи рассыпались искры — те самые «бриллиантовые всполохи», что она видела после душа. Воздух в легких закончился. Пеньюар бабушки вспыхнул серебром и... погас.

Мир качнулся. Твердый дубовый паркет внезапно превратился в холодный, родной линолеум, который бесцеремонно встретил её затылок.

Она открыла глаза. Потолок был привычно белым, а из кухни доносилось бормотание и покашливание старенького холодильника. Тело, небрежно упавшее на твердый пол, ныло, и на затылке, кажется, зрела внушительная шишка — плата за путешествия во времени без страховки.

В дверь действительно звонили. Но теперь это был обычный, немного раздражающий дребезжащий звук современного домофона.

— Иду я, иду, — прохрипела она, пытаясь осознать, где заканчивается китовый ус и начинается реальность.

Медленно поднимаясь и потирая ушибленное место, она на мгновение замерла и глянула в зеркало старого Шкафа.

На нее, сквозь легкую дымку амальгамы, с неподдельным интересом смотрели две юные прелестницы, так похожие на нее саму. Они больше не хихикали. Они одобрительно улыбались, а одна из них медленно приложила палец к губам, призывая хранить их общую тайну.

В ящике Шкафа что-то тихонько щелкнуло, будто закрылся невидимый замок.