Школьник Дима и руководящая роль Партии

В этой истории нет ни капли вымысла. Я записал ее со слов моего приятеля Димы, он мне поведал ее, когда мы с ним сидели у меня на кухне и пили пиво. Мы уже давно не виделись, вспоминали школьные годы, и тут-то он и выдал мне этот эпизод своей жизни.

— Вот ты мне талдычишь о «руководящей роли партии», как ею злоупотребляли на местах… А знаешь, мне тоже довелось с этим немного столкнуться, в школьные годы… Была у нас учительница, назовем ее Зоей Григорьевной. Она вела литературу, и преподавала ее весьма своеобразно. Знакомство с каждым новым писателем она начинала с того, что диктовала нам цитаты, которые следовало вызубрить наизусть, как математические формулы, «чтобы от зубов отскакивало»… Вот, например: «Онегин — умная ненужность», «Печорин — лишний человек в обществе», «Катерина — луч света в темном царстве»… Ну и так далее. Для практического употребления это, конечно, полезно и нужно, но когда вся литература разложена по таким цитатам, которые нужно бездумно заучить, причем еще до знакомства с самим произведением… Получается неволнующая литература, обессмысленные тексты, бессистемная куча ярлыков, навешанных кем-то безо всякой логики… Вот, например, Татьяна Ларина не пошла на поводу своего чувства, не стала изменять мужу с Онегиным — и была права, а вот Анна Каренина пошла на поводу чувств, изменила мужу с Вронским — и тоже была права… Я так до сих пор не понимаю, как это можно согласовать, но Зоя Григорьевна уверяла нас, безо всяких объяснений, что они обе были правы и обе поступили правильно… Ты случайно не читал «Ночь после выпуска» Тендрякова? Там вот тоже есть такая училка, для которой русская литература — это набор цитат, которые нужно вызубрить…

Дима отхлебнул пива и продолжал:

— Ты, наверное, представляешь ее, с моих слов, как засушенную старую швабру?

— Ну да, — согласился я. — Именно такой я себе ее и представляю.

— А вот и нет! Она была женщиной еще молодой, лет 30-35, миловидной и привлекательной. И вовсе не засушенной, а наоборот, весьма цветущей… Не слишком худенькой, мягко говоря… Нам, по молодости лет, она казалась просто толстой… Однажды в нашем классе под ней даже стул сломался, и она шмякнулась на пол… А теперь, когда я вспоминаю ее, в свои зрелые годы, то нахожу весьма сексапильной особой. Толстые женщины тоже бывают красивыми… И от лирики она не была далека. Каждый свой урок литературы она начинала с пятиминутки поэзии: читала нам стихи поэтов, которые не входили в школьную программу… Помню, как-то я заспорил с ней, что Маяковский — это не поэт, а плакатный стихоплет. И тут она привела мне цитату из какого-то его произведения: «Дай хоть последнею нежностью выстелю твой убегающий шаг»… Я был удивлен: не ожидал такого от Владимира Владимировича…

Дима снова отхлебнул пива и продолжил:

— А вообще-то у нас с ней были хорошие отношения. Я не был силен в литературе, но учил ее добросовестно, а к тому же писал грамотно, без ошибок. А поскольку у меня тогда была хорошая память… эх, где ты, молодость?.. она привлекала меня к школьным литературным вечерам. Ставила всякие постановки, я учил разные монологи и добросовестно воспроизводил их на сцене… И вот на выпускном сочинении она влепила мне четверку, представляешь?.. Это было очень некстати: я шел на «золотую медаль», и мне нужна была пятерка. Она даже не смогла вразумительно объяснить мне, за что она меня «срезала». То, сё… Неубедительно… Но, как говорится, жираф большой, ему видней. Я сам видел свое сочинение: ни единой помарки, а не то что ошибки, а в конце — жирная четверка красным карандашом, безо всяких замечаний… Ее аргумент был следующим: «Я бы поставила пятерку, но ведь в ГОРОНО не утвердят»… То есть если бы я не шел на медаль и не нужно было отсылать материалы в ГОРОНО, то я бы получил свою пятерку… Вместо того, чтобы меня поддержать, она решила перестраховаться… Ну да ладно. «Золотая медаль» не была для меня фетишем. Но я собирался поступать в престижный технический вуз, и мне был бы полезен всякий лишний бонус…

— А на какую тему было сочинение? — спросил я.

— Нам было задано три темы. Я выбрал «Образы коммунистов из романа Шолохова „Поднятая целина“». Тему я знал, фильм видел, и нам было разрешено пользоваться текстом. У меня была книга под рукой, так что я мог приводить цитаты, что и делал. Старался как мог, и написал неплохо… Лишь через несколько лет после школы я узнал, что же так смутило Зою Григорьевну. Оказывается, я «слабо отразил руководящую роль партии», представляешь? Хотя писал-то я именно про коммунистов, и писал с симпатией, как про героев…

— Сочувствую, — осторожно сказал я, доливая пива и себе, и ему. — Но ведь ты, кажется, всё-таки получил свою «золотую медаль»?

— Да, получил, — вздохнул Дима и сделал большой глоток. — Конечно, я никому не жаловался, но в мою защиту выступили и завуч старших классов, и директор школы, с которыми у меня были тоже хорошие отношения. Зоя Григорьевна сходила в ГОРОНО, чтобы проконсультироваться, а можно ли ставить пятерку за такое сочинение? И в ГОРОНО мое сочинение тоже понравилось; там сочли, что оно вполне достойно пятерки. Как сказала мне сама Зоя Григорьевна, их там особенно умилило, что я ухитрился вложить лиризм в описание образов суровых большевиков; характеристику одного из героев сочинения я начал не с изложения его партийных взглядов, а с того, что у него были «ясные, как летнее нёбушко, глаза», — это была прямая цитата, хотя я уже и не помню, кто это был там такой ясноглазый…

Дима допил пиво и продолжил:

— Таким образом, Зою Григорьевну уломали со всех сторон. Но под моим сочинением уже стояла четверка красным карандашом; в таком виде работу, конечно, нельзя было отсылать в ГОРОНО. Она сказала, что сочинение нужно переписать. Я наивно думал, что надо просто скопировать текст один к одному, чтобы она могла поставить под ним пятерку. Но нет — пришлось переделывать всё сочинение под ее диктовку… Знал бы заранее — не согласился бы… Это было неприятно. Дело не в том, что я считал свой вариант лучше, — нет, жираф большой, ему видней… Но мне было противно заниматься подлогом — нас ведь учили, что нужно быть честными…

Дима вздохнул и поморщился. Я долил ему пива.

— Закончили мы с ней переписывать сочинение поздно вечером. Школу уже закрыли, так что нам пришлось выбираться через окно… Мне-то ничего, а вот ей было не так-то легко, с ее-то комплекцией…

— И что, после школы вы с ней не встречались? — спросил я.

— Ну почему же… Как-то во время зимних институтских каникул я зашел в школу именно ради нее, чтобы поговорить на переменке… Наша встреча прошла в теплой дружеской обстановке, мы очень мило поболтали. Вспомнили наши школьные постановки… Ну и, конечно, как мы вылезали вечером из окна… Никаких претензий у меня к ней не было. Про ее претензию насчет «руководящей роли партии» я тогда еще не знал… После института меня распределили далеко, да и родители потом переехали в другой город, и я больше не встречался с учителями, даже когда приезжал к родителям. Но я слышал, что у нее были серьезные неприятности личного характера. Насчет руководящей роли партии она понимала хорошо, а вот со своим собственным сыном ее руководящая роль не задалась: еще школьником он оказался замешан в групповом изнасиловании, и был посажен в детскую колонию на пару лет… Ну да ладно, — Дима махнул рукой. — Школьные годы чудесные, они навсегда останутся для нас самым светлым воспоминанием, мало ли что там было…