Шланг (наДень дурака)

Шланг

Мы купили дачу первого апреля.

— Символично, — сказала жена, когда мы подписывали документы. — День дурака, и мы покупаем развалюху в тридцати километрах от города.

— Не развалюха, — сказал я. — Участок полсотки, дом крепкий, крышу меняли в прошлом году.

— А сарай?

— А что сарай?

— Он накренился. Как Пизанская башня.

— Пизанская башня стоит, — сказал я. — И сарай стоит. Не упадёт.

Продавец, мужик в старой кепке, сидел на лавке и смотрел, как мы спорим. Потом встал, протянул ключи.

— Всё, — сказал он. — Дом ваш. Участок ваш. Сарай ваш.

— А инструменты? — спросила жена. — Грабли, лопаты, шланги там всякие?

Мужик посмотрел на неё. Посмотрел на меня. Потом сказал:

— Шланг... в сарае. Но вы его... лучше не трогайте.

— Какой шланг? — спросил я.

— Поливочный. Чёрный. Он в сарае, на гвозде. Не трогайте его, и всё будет нормально.

Он сел в машину и уехал. Мы переглянулись.

— У него крыша поехала? — спросила жена.

— Не знаю. Может, он про поливочный? Может, он его чинил, боится, что сломаем?

— Шланг не чинят, — сказала жена. — Шланги выкидывают.

— Может, у него сентиментальная ценность.

— Сентиментальная ценность у шланга? — жена засмеялась. — Ты сам-то слышишь?

Мы засмеялись. Первое апреля, всё такое.

В сарай я заглянул вечером. Дверь скрипела, как сто лет не открывалась. Внутри было темно, пахло землёй, сыростью, чем-то ещё — сладковатым, тягучим. Я включил фонарик. На гвозде висел чёрный поливочный шланг. Обычный, резиновый, с треснутым переходником. Ничего особенного. Я хотел его снять, но передумал. Пусть висит.

Ночью мне приснился сон.

Я стоял в сарае, но это был не наш сарай. Он был огромный, бесконечный, с высокими сводами, как собор. Вместо стен — чёрная резина, пульсирующая, живая. Шланг, который висел на гвозде, был не один. Их были тысячи. Они свисали с потолка, как змеи, как щупальца. Я хотел крикнуть, но не мог. Шланги ползли ко мне. Они обвивали ноги, руки, шею. Я чувствовал их холод, их скользкую кожу, их дыхание. Они пахли землёй и сладостью. Они пахли мной.

Я проснулся в поту. Жена спала рядом. Я не стал её будить. Вышел на крыльцо. Шланг лежал на том же месте. Чёрный, свернутый кольцами. Я смотрел на него, и мне казалось, что он пульсирует. Или мне казалось. Я не знал.

Утром я вышел на крыльцо. Снег подтаял, показалась чёрная земля. В углу, у забора, что-то чернело. Я подошёл. Это был шланг.

— Ты его выносил? — спросила жена, когда я вернулся.

— Нет.

— Может, он сам выполз?

— Шланги не ползают, — сказал я.

— А этот выполз.

— Ладно тебе. Первое апреля вчера было.

— Второе уже, — сказала жена.

Я взял шланг, отнёс в сарай, повесил на гвоздь. Вернулся в дом.

— Может, сосед шутит? — спросила жена.

— Какой сосед? Слева участок заброшенный. Справа — живут, но они в городе. Машины нет, дыма нет.

— Может, он пешком пришёл.

— С шлангом под мышкой?

— С шлангом, — сказала жена. — Чтобы нас разыграть.

— Зачем?

— Не знаю. Люди странные.

Мы посмеялись. Но вечером я сходил в сарай проверить. Шланг висел на гвозде. Чёрный, спокойный. Я вернулся, лёг спать.

Ночью мне снова приснился сон. Я шёл по бесконечному коридору. Стены были из чёрной резины, пульсировали, дышали. Под ногами хлюпало. Я знал, что иду в сарай, но сарай был везде. Он был всем. В конце коридора я увидел свет. Я подошёл. Это был гвоздь. На гвозде висел шланг. Чёрный, длинный, с треснутым переходником. Он не двигался. Он ждал. Я протянул руку. Шланг шевельнулся. Я проснулся. Рука была вытянута. Жена смотрела на меня.

— Ты чего? — спросила она.

— Сон приснился. Про шланг.

— Вот видишь, — сказала жена. — Он уже в голову лезет.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

Утром шланг лежал на крыльце. Я стоял, смотрел на него. Жена стояла рядом.

— Надо его выкинуть, — сказала она.

— Выбросим, — сказал я.

Я взял шланг, отнёс в мусорный бак на углу. Вернулся, закрыл калитку. Через час вышел во двор — шланг лежал у крыльца.

— Ты его принёс? — спросила жена.

— Нет.

— Тогда кто?

— Не знаю.

— Может, он сам приполз? — голос у жены был уже не весёлый.

— Шланги не ползают, — сказал я. — Не размножаются, не возвращаются. Это резина. Его кто-то приносит.

— Кто?

Я не ответил.

В этот день пришёл участковый. Молодой, в форме, с планшетом. Но с первого взгляда было видно — он не простой участковый. Он стоял на крыльце, заложив руки за спину, и смотрел на двор с таким видом, будто уже всё понял.

— Старший лейтенант Сергей Владимирович Ковальчук, — представился он. — Участковый. Обхожу новых жильцов. Можно войти?

— Проходите, — сказала жена.

Он прошёл на крыльцо, но садиться не стал. Оглядел двор, забор, сарай. Потом посмотрел на меня.

— Вы, я смотрю, человек образованный, — сказал он.

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Очки. Книги в машине. И взгляд. У людей, которые читают, взгляд другой. Более... внимательный.

Я не знал, что сказать. Жена улыбнулась.

— А вы, я смотрю, любитель Шерлока Холмса? — спросила она.

Участковый посмотрел на неё. Улыбнулся.

— А вы заметили? По манере? По тому, как я стою?

— По тому, как вы смотрите на сарай, — сказала жена. — Как будто уже знаете, что там внутри.

— Элементарно, — сказал участковый. — Я не знаю, что там. Но я знаю, что предыдущие хозяева уехали в спешке. Соседи говорили, что они с сараем что-то делали. Ночью. Стучали.

— Вы думаете, они там что-то спрятали? — спросил я.

— Не спрятали. Оставили, — участковый посмотрел на меня. — У вас, кстати, есть шланг?

— Есть, — сказал я. — В сарае.

— Чёрный?

— Чёрный.

— С треснутым переходником?

Я замер.

— Откуда вы знаете?

— Дедукция, — сказал участковый. — Продавец, наверное, просил его не трогать? Сказал, что «так будет нормально»?

— Да, — сказала жена. — Откуда...

— Продавец, когда уезжал, смотрел не на дом, не на участок. Он смотрел на сарай. На дверь. Взгляд у него был... испуганный. Но не за себя. За того, кто придёт следом.

— Вы его знаете? — спросил я.

— Нет, — сказал участковый. — Но я знаю, что он уехал в тот же день, как подписал документы. Даже вещи не вывез. Соседи сказали, что его машина была загружена, но он не заехал за остальным. Просто уехал. И больше не возвращался.

— Может, он боялся, что мы передумаем? — спросила жена.

— Боялся, — сказал участковый. — Но не того, что вы передумаете. Он боялся, что вы не уедете.

Он помолчал. Потом достал из кармана маленький блокнот, что-то записал.

— У вас, наверное, есть вопросы ко мне? — спросил он.

— Есть, — сказал я. — Что в сарае?

— Не знаю, — сказал участковый. — Я не заходил. Не было повода. Но я могу сделать предположение. Вы любите Шерлока Холмса, — он посмотрел на жену. — Помните рассказ «Пёстрая лента»?

— Помню, — сказала жена.

— Там была змея. Её спустили по верёвке. А здесь — шланг. И он ползает. Не так ли?

Я молчал.

— Вы его трогали? — спросил участковый.

— Да, — сказал я.

— И что?

— Он возвращается.

— Он всегда возвращается, — сказал участковый. — Это его свойство. Как у змеи. Как у той, что была в рассказе. Её нельзя было убить. Её можно было только... не трогать.

Он замолчал. Потом улыбнулся.

— Но это только предположение. Я не специалист по шлангам. Я специалист по людям. А люди... они иногда сами создают то, чего боятся.

Он попрощался, вышел за калитку. Я смотрел ему вслед. Он не оглядывался.

Мы уехали в город. Пробыли там два дня. Вернулись — шланг лежал на крыльце.

— Может, оставим? — сказала жена.

— Оставим.

Мы не трогали его три дня. Он лежал на крыльце, не двигался. На четвёртый день я вышел утром — шланг лежал у порога, но он был не чёрный. Он был серый, сухой, как старая резина. Я потрогал — он рассыпался в руках. Я собрал куски, отнёс в сарай, ссыпал в ведро.

— Всё, — сказал я жене. — Сдох.

— Шланги не дохнут, — сказала она.

— А этот сдох.

Вечером я заглянул в сарай. Ведро было пусто. Я вышел на крыльцо. На том же месте лежал новый шланг. Чёрный, блестящий, с треснутым переходником.

— Он размножается, — сказала жена.

— Шланги не размножаются.

— А этот размножается.

Ночью мне приснился третий сон.

Я был в Крауч-Энде. Я не знал, где это, но я знал, что это Крауч-Энд. Дома стояли кривые, покосившиеся, как наш сарай. Улицы были пусты. Я шёл, и мне казалось, что за мной кто-то идёт. Я оборачивался — никого. Только шорох. Только скольжение. Только чёрная резина на дороге.

На столбах висели баннеры. На них были надписи. «ОН УЖЕ ЗДЕСЬ». «НЕ ТРОГАЙТЕ». «ОН ВАС ЖДАЛ». Буквы были чёрные, тягучие, они стекали по баннеру, как резина. Как шланг.

Я подошёл к дому, где жил тот парень, который купил нашу дачу. Дверь была открыта. Я вошёл. Внутри было темно. Пахло землёй и сладостью. На стене висели шланги. Десятки. Сотни. Они свисали с потолка, обвивали мебель, лежали на полу. В центре комнаты сидел парень. Он смотрел на меня. Глаза у него были чёрные, пустые. Изо рта торчал переходник. Над его головой висел баннер: «ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ».

— Он ждёт, — сказал парень. — Он всегда ждёт.

Я проснулся. Жена спала рядом. Я вышел на крыльцо. Шланг лежал на месте. Я сел рядом. Мне казалось, что он дышит. Или мне казалось. Я не знал.

Утром я рассказал жене про сон. Она молчала. Потом сказала:

— Может, нам стоит его принять? Как питомца? Покормить?

— Шланги не едят, — сказал я.

— А этот ест, — сказала она.

Мы посмотрели друг на друга. И засмеялись. Смех был нервный, но настоящий.

Мы продали дачу через месяц. Нашли парня, молодого, в очках. Он осмотрел участок, заглянул в дом, в сарай. Шланга нигде не было.

— А где шланг? — спросил я у жены.

— Какой шланг?

— Который на крыльце лежал.

— Не было там никакого шланга, — сказала жена.

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Глаза у неё были спокойные, светлые. Я хотел сказать что-то, но передумал. Парень купил дачу, мы подписали документы, получили деньги, уехали.

Через неделю мне позвонил незнакомый номер.

— Вы продали мне дачу, — сказал голос. Это был тот парень.

— Да, — сказал я. — Что-то случилось?

— В сарае. Там... в общем, вы не говорили про шланг.

— Какой шланг?

— Чёрный. На гвозде. Я его снял, выкинул. Он вернулся. Я его сжёг — он вернулся. Я его...

— Не трогайте его, — сказал я. — Оставьте в сарае. И всё будет нормально.

— Нормально? — голос парня дрогнул. — Вы знаете, что он делает по ночам?

— Что?

— Он ползает. Я слышу. По стене, по полу. Подбирается к дому. Я боюсь выходить.

— Не выходите, — сказал я. — И не трогайте его.

Я положил трубку. Через минуту телефон зазвонил снова. Я не взял. Потом он звонил ещё раз. И ещё. Я выключил звук. Через неделю я набрал номер продавца. Он был недоступен.

Сейчас я живу в городе, в многоэтажке. У меня нет дачи, нет огорода, нет даже балкона. Я не сажаю картошку, не поливаю грядки. Жена говорит, что мы переезжаем в новостройку, на восемнадцатый этаж. Там нет сараев, нет подвалов, нет чердаков. Там даже шлангов нет — центральное отопление, пластиковые окна, бетонные стены.

Я согласился. Мы переезжаем через месяц.

Вчера я видел соседа с заброшенного участка. Он стоял у своего забора, смотрел на меня. Я подошёл.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Живу, — сказал он.

— А я думал, участок заброшен.

— Заброшен, — сказал он. — А я живу. В сарае.

Он улыбнулся. У него не было зубов. Или были. Я не смотрел. Я смотрел на крыльцо его сарая. На нём стояла чашка. Рядом с чашкой лежал чёрный шланг. Свернутый кольцами, с треснутым переходником.

— Вы чай пьёте? — спросил я.

— Не я, — сказал он. — Это ему.

Он кивнул на шланг. Я не стал спрашивать. Я ушёл.

Сегодня утром я открыл дверь, чтобы вынести мусор. На пороге лежал чёрный поливочный шланг. Свернутый кольцами, с треснутым переходником. Я оглянулся — жена смотрела на меня из коридора.

— Это не я, — сказала она.

— Я знаю, — сказал я.

— Может, нам стоило его не трогать? В первый раз? Может, он просто хотел, чтобы его оставили в покое?

— Может, — сказал я. — А может, он просто хотел, чтобы мы знали, что он есть.

Я взял шланг, отнёс в кладовку, закрыл дверь. Вечером он лежал у порога. Я вынес его на помойку — утром он был у двери. Я отвёз его на свалку — он вернулся. Я сжёг его в печи на даче у друга — он вернулся.

Он лежит у порога каждое утро. Я не знаю, что ему нужно. Я не знаю, чего он хочет. Я знаю только, что сегодня первое апреля. День дурака. И шланг снова здесь.

— Может, ему тоже чаю? — спросила жена.

— Шланги не пьют чай, — сказал я. Голос мой был уже не уверенный.

— А этот пьёт.

Я налил чашку, вынес на порог, поставил рядом со шлангом. Мы смотрели из окна. Шланг не двигался. Через час чашка была пуста.

— Вот видишь, — сказала жена. — Пьёт.

— Шланги не пьют чай, — сказал я. Я повторял это, как мантру. Как заклинание. Как последнюю надежду.

— Твой шланг пьёт, — сказала жена.

Она обняла меня. Я смотрел на пустую чашку, на чёрный шланг, свернутый кольцами. Пахло землёй и чем-то сладковатым. Сарайным. Дачным. Тем, что теперь всегда будет с нами.

Я не знаю, что будет дальше. Может, мы переедем в новую квартиру, а он останется. Может, он поедет с нами. Может, он всегда будет ждать у порога. Я не знаю. Я знаю только, что сегодня первое апреля. И что я никогда больше не буду смеяться над шлангами.

И ещё я знаю, что когда мы переедем, я поставлю на порог чашку. На всякий случай. Элементарно, как сказал бы участковый.