Шмель покоривший мой мир

Не пропускайте мимо души вечные чудеса бытия в малых, несовершенных моментах настоящего.

Уличная клумба с цветами на Васильковом бульваре. Местами облупленная побелка, глубокие трещины и почти засохшие цветы. Мимо спешащие прохожие отводят взгляд, кто-то и вовсе ругает администрацию района, а кто-то норовит бросить басик от выкуренной сигареты в клумбу. Не примечательный объект на простой улице неизвестного города.

Рядом, на лавочку присел старенький дед, с газетой в руке. Этакий персонаж 90-ых годов. Поправил белую фуражку, слегка натянув козырек на глаза от ослепляющего летнего солнца, развернул газету и принялся к чтению.

Спустя некоторое время, к урне, что стояла рядом с лавкой подошли две девушки. Достали сигареты, прикурили и пуская тоненькую струйку дыма, принялись шумно обсуждать проведенные выходные.

- Еще пару дней до зарплаты, и потом сразу шопиться. Я такое платье нашла и ни на какой-то распродаже, как ты Маша – она сделала паузу укорительно взглянув на свою собеседницу – это новая коллекция.

- А что плохого дожидаться распродажи – ответила ей Маша.

Удивительно, почти безжизненное растение с ярко голубым цветком, привлекло внимание шмеля. Он, словно склонив голову, завис на против бутона, и почти бесшумно жужжа крыльями. Наконец подлетев ближе к цветку, он зацепился лапками и сложив крылья направилась за нектаром.

Мимо все так же пролетала жизнь шумного города. День близился к вечеру. И словно остановив время, дедушка наблюдал за шмелем, что словно танцевал на лепестках засыхающего цветка.

Дед сидел неподвижно, словно часть самой скамьи, вырезанной из времени. Газета давно опустилась на колени, забытая. Его взгляд, острый и при этом невероятно мягкий, был прикован не к трещинам асфальта, не к спешащим теням прохожих, не к девушкам, чей разговор о платьях и распродажах сливался с городским гулом в один бессмысленный фон. Он следил за шмелем. За тем самым, что нашел в себе силы, а может, отчаянную необходимость, опуститься на едва живой, ярко-голубой цветок посреди пыльной улицы.

Шмель, пушистый комочек энергии в черно-желтой шубке, казалось, и правда танцевал. Он не просто цеплялся лапками за поникшие лепестки – он обнимал их, ввинчивался в самую глубину чашечки, туда, где еще теплилась капля нектара, последний дар умирающего растения. Его крылья, вибрируя с тихим, напряженным жужжанием, создавали вокруг него едва уловимую ауру усилия. Он работал. Работал, невзирая на облупившуюся побелку клумбы. Я сидел завороженный этой микроскопической драмой выживания и служения. Боялся пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую картину. Дед, словно почувствовав мое присутствие, мое созерцание, медленно, с легким скрипом позвонков, повернул голову. Его глаза, глубоко посаженные под козырьком белой, чуть пожелтевшей от времени фуражки, встретились с моими. В них не было удивления, лишь тихое понимание и капелька усталой мудрости.

- Видишь? – произнес он тихо, голос его был похож на шелест сухих листьев под ногами, но звучал удивительно четко сквозь городской шум. Он не указал пальцем, лишь легким движением подбородка обозначил направление взгляда к клумбе - Видишь, как он трудится? Воин лета.

Я кивнул, не решаясь говорить громко, боясь спугнуть шмеля.

- Упорный. Цветок-то еле живой... - дед хмыкнул, коротко и сухо - А ему-то что? Пока нектар есть, пока пыльца сыплется – он жив. И он свое дело знает. Дело вечное - он замолчал, наблюдая, как шмель, насытившись, не улетел, а словно обмяк, чуть глубже погрузившись в объятия лепестков.

Крылья его перестали вибрировать с прежней яростью, лишь изредка вздрагивая, поддерживая равновесие.

- Устал, мохнатый? – пробормотал я больше про себя.

- Устал – подтвердил дед, и в его голосе прозвучала такая глубокая, личная усталость, что стало не по себе - Они, знаешь ли, так и засыпают, прямо тут, в цветке.

Я удивленно посмотрел на него.

- Засыпают? В цветке? Разве не в улье или в гнезде?

Тень улыбки тронула морщинистые уголки его губ.

- Нет, сынок. Зачем лететь далеко, когда дом тут? Рядом. Тепло, уютно... защита. Лепестки – стены. Пыльца – еда под боком, коли ночью проснется да проголодается. Экономят силы. Мудро, правда? - он замолчал, его взгляд снова утонул в наблюдении за шмелем, который теперь казался не работягой, а усталым путником, нашедшим приют в последней гостеприимной хижине на краю пустыни.

- Весь день – гудение, полеты, поиск. Солнце палит, ветер треплет... силы на исходе. И он находит покой. Прямо в самом сердце своей работы. В самом сердце красоты, которую сам же и опыляет.

Дед замолчал надолго. Мимо пронесся велосипедист, звякнув звонком. Девушки, докурив, бросили окурки мимо урны – один угодил точно в трещину асфальта, другой покатился к клумбе. Маша что-то громко возмущалась по поводу цен. Никто не обратил внимания ни на клумбу, ни на деда, ни на меня, ни на шмеля. Жизнь города неслась по рельсам привычных маршрутов. Игнорируя нас троих.

- Вот она, главная тайна – заговорил дед вдруг, так тихо, что я невольно придвинулся ближе, присев на край скамьи, стараясь не загораживать ему вид.

- Не в далеких галактиках, не в глубинах океана. Она тут. Под ногами. В этом... в этом усталом шмеле, нашедшем сон в увядающем цветке.

Он повернулся ко мне, и в его глазах горел неяркий, но упорный огонек.

- Мир, сынок, он весь из таких тайн соткан. Из этих малых чудес, что происходят каждый миг, на каждом шагу. Но кто их видит? Кто замечает? - Он махнул рукой в сторону удаляющихся девушек, в сторону потока машин на бульваре.

- Все спешат. Все смотрят вперед – на зарплату, на платье, на следующий поворот, на экраны своих машинок связи. Смотрят, но не видят. Проносятся мимо, как тот велосипедист. Мимо жизни. Мимо настоящего - он снова посмотрел на клумбу. Шмель не шевелился. Казалось, он слился с цветком, стал его частью.

- Созерцание...– протянул дед слово, словно пробуя его на вкус - Забытое искусство. Утраченный навык. Остановиться. Замереть. Выключить гул в голове. И просто... смотреть. Видеть. Чувствовать. Вот этот ветерок, что шевелит засохший листик... Вот эта трещина в асфальте, похожая на реку на карте... Вот этот запах – пыли и еле-еле, едва-едва – горечи увядающих стеблей и сладости того последнего нектара... Вот этот шмель, отдавший день миру и уснувший в его объятиях - он вздохнул, и вздох этот был полон такой бездонной грусти, что стало холодно, несмотря на летний вечер.

- Люди разучились видеть красоту в малом. В несовершенном. В увядающем. Им подавай громкое, яркое, новое - он кивнул в сторону, где только что стояли девушки - А как же тихое мужество этого цветка, что тянется к солнцу, зная, что конец близок? Как же самоотверженность этого труженика, что работает до изнеможения и засыпает на посту? Разве это не прекрасно? Разве это не чудо – большее чудо, чем любая покупка?

Я молчал. Его слова падали в тишину моего сознания, как капли в пустой колодец, рождая круги мысли. Он был прав. Совершенно прав. Я сам прошел мимо этой клумбы сотни раз, не замечая ничего, кроме общего убожества. А тут – целая вселенная.

- Они пропускают моменты – продолжил дед, его голос обрел новую силу, тихую, но убедительную - Моменты истины. Моменты соединения с миром. С этим самым миром, что живет и дышит вокруг, независимо от наших планов, кредитов и новых платьев. Шмель знает тайну. Цветок знает тайну. Земля знает. А человек? Человек засуетился, зашорился, убежал вперед, думая, что там, за поворотом, его ждет счастье. А счастье... - он снова указал подбородком на клумбу - ...оно всегда тут. В настоящем. В умении видеть. В умении чувствовать эту самую ткань бытия, сотканную из миллионов таких вот незаметных, но бесконечно важных жизней и событий.»

Над бульваром зажглись первые фонари, их желтоватый свет смешивался с последними лучами заката, окрашивая все в теплые, меланхоличные тона. Тени удлинились, стали гуще. Городской шум не стих, но как бы приглушился, уступив место наступающим сумеркам. Шмель по-прежнему спал в своем голубом убежище. Дед сидел неподвижно, его белая фуражка теперь была едва видна в сгущающемся полумраке, сливаясь с бледной полосой побелки на клумбе. Казалось, он сам стал частью этого вечернего пейзажа увядания и покоя – немой страж, хранитель забытых тайн и неоцененной красоты.

Вдруг он снова заговорил, и его голос, казалось, вибрировал в такт с наступающей ночной тишиной:

- Видишь, как он дышит? - я присмотрелся. Действительно, едва уловимое движение – крохотное брюшко шмеля поднималось и опускалось с медленной, умиротворенной ритмичностью сна. Лепестки цветка чуть колыхались от этого дыхания.

- Спит. Набирается сил. Завтра – новый день. Новые цветы, новые километры. А может... и этот цветок еще даст ему шанс. Жизнь, сынок, она удивительно цепкая. И удивительно щедрая к тем, кто выполняет свое предназначение. Шмель опыляет – цветок дает нектар и приют. Простое соглашение. Честное. Без расписок, без обмана - он покачал головой - Людям бы так...

На бульвар выкатил автобус, грохочущий и чадящий. Его свет на мгновение ослепительно выхватил из сумеречной темноты клумбу, скамейку, фигуру деда – призрачную и незыблемую. Шум двигателя заглушил все. Но когда автобус умчался, тишина вернулась, еще глубже, еще значительнее. И в этой тишине слова деда звучали как откровение:

- Современные люди... они боятся тишины. Боятся остановиться. Боятся услышать себя. Услышать мир вокруг. Потому что в тишине слышно слишком многое. Слышно, как время утекает сквозь пальцы. Слышно, как сердце стучит, напоминая о конечности всего. Слышно... как шмель дышит во сне - он замолчал, давая словам осесть - А еще они боятся красоты. Настоящей красоты. Не прилизанной, не глянцевой. А такой... – он кивнул на клумбу – ...увядающей, потрескавшейся, несовершенной. Потому что такая красота требует сопереживания. Требует души. Требует остановки. А куда спешить? К чему? К следующей покупке, которая через месяц наскучит? К следующему экрану, который высосет еще час жизни? он повернулся ко мне, и в полутьме его глаза казались бездонными колодцами, в которых отражался тусклый свет фонаря.

- Вот ты. Ты остановился. Ты увидел. Ты услышал старого брюзгу. Почему?

Вопрос застал врасплох.

- Я... не знаю. Просто... зацепило. Картина такая... – я смущенно махнул рукой в сторону клумбы и спящего шмеля.

- Зацепило – повторил дед, и в его голосе прозвучало одобрение - вот это слово. Зацепило. Мир цепляет нас миллионом крючков – запахом кофе из окна, смехом ребенка, каплей дождя на стекле, усталым шмелем на умирающем цветке. Но мы... мы научились не чувствовать эти крючки. Натянули на душу броню спешки и цинизма. А надо... надо позволять цеплять. Позволять себе чувствовать. Это и есть жизнь. Настоящая. Не та, что пролетает мимо, а та, что остается внутри. Как этот вечер. Как этот шмель. Как наш разговор - он замолчал.

Сумерки сгущались, превращаясь в настоящую ночь. Фонари теперь были единственными островками света в темноте бульвара. Прохожих почти не осталось. Город готовился ко сну, но его дыхание – далекие гудки, скрип тормозов, чей-то приглушенный смех из открытого окна – все еще висело в теплом воздухе.

- Он скоро проснется – тихо сказал дед, глядя на клумбу - Ночью прохладно. И нектар... ночной нектар особенный. Сладче. Или так только кажется после отдыха? - он задумался - Или это мудрость цветка – дать усталому путнику самое лучшее, что осталось?

Мы сидели молча. Я ловил себя на мысли, что не хочу уходить. Что этот старик на облупившейся скамейке, этот спящий шмель на заброшенной клумбе, этот тихий вечер на Васильковом бульваре – это и есть тот самый момент истины, о котором он говорил. Момент, который стоит тысячи суетных дней.

- Знаешь, что самое главное? – спросил дед вдруг, его голос прозвучал совсем рядом в темноте, словно он угадал мои мысли - Не просто увидеть. А сохранить. Пронести этот кусочек мира внутри. Этот образ усталого шмеля, эту трещину в асфальте, этот запах вечера... Пронести сквозь толчею дней. И когда станет невмоготу от суеты, от лжи, от бессмыслицы... достать из памяти. Посмотреть. И вспомнить. Вспомнить, что мир – огромен, прекрасен и полон чудес. Даже здесь. Даже в этой облупленной клумбе на краю неведомого города. Особенно здесь.

Он поднялся со скамьи. Потянулся, кости его хрустнули громко в ночной тишине. Поправил свою белую фуражку.

- Пойду, старику пора. А ты... сиди. Смотри. Запоминай - он сделал шаг в сторону тротуара, потом обернулся. Его лицо в свете фонаря казалось вырезанным из темного дерева – изборожденным глубокими трещинами, но удивительно живым - И спасибо. За то, что остановился. За то, что увидел. Значит, не все еще потеряно.

Он медленно зашагал вдоль бульвара, его фигура быстро растворилась в сумраке между фонарями, слилась с наступающей ночью. Я остался один. Со спящим шмелем. С умирающим цветком. С трещинами на асфальте. С городом, готовящимся ко сну.

И мир вокруг, такой знакомый и вдруг бесконечно новый, заиграл другими красками. Шорох листвы над головой стал музыкой. Мерцание фонаря в луже – отражением далекой звезды. Дыхание спящего шмеля – биением самого сердца земли. Я сидел и смотрел. Созерцал. Впитывал. Как губка. Как тот цветок, впитывавший последние лучи ушедшего солнца и дававший приют усталому путнику.

Дед ушел, но его слова, его тихая мудрость, его умение видеть чудо в пыли будней – остались. Они висели в теплом ночном воздухе, смешиваясь с тихим жужжанием проснувшегося шмеля, который осторожно вылез из своего голубого убежища, потянулся, расправил крылья и, набравшись сил за ночь, приготовился к новому дню, к новым цветам, к вечному танцу жизни посреди облупившейся побелки и людского равнодушия. И в этом танце, в этом хрупком, упорном существовании, была вся тайна мира, которую старик на лавочке приоткрыл тому, кто нашел в себе силы остановиться и увидеть.