Шоколад в нагрудном кармане

Мне было четырнадцать, когда моя тётя, единственный опекун, остававшийся в добром здравии, покинула этот мир. Уж не знаю, отправилась она на радугу или ещё куда, но там должно было быть много алкоголя. Очень много.

Потом были долгие разбирательства со службой опеки, какими-то бумагами, значения которых я тогда не понимал, а по итогу — душевный разговор с огромной представительницей службы опеки, которую я прозвал Комиссаршей. Когда она села напротив меня, бедный стул так жалобно взвыл, что на мгновение мне показалось, будто он развалится на части. Это было очень волнительно. Казалось, что и сама Комиссарша так решила и поначалу насторожилась. Она замерла на месте, ожидая, что хрупкие ножки под ней вот-вот разъедутся в стороны. Однако стул выдержал. После этого я потерял к ней всяческий интерес, пока она смотрела на меня глазами старого уставшего пса и зачитывала слова с листочка.

Прошла, наверное, целая вечность, и я зазевался. В окне за спиной Комиссарши парашютировали жёлтые листья, нагоняя ещё большую тоску. Потом Комиссарша сделала небольшую паузу, наблюдая за моим отстранённым взглядом. Её широкая грудь надулась как шар, и она буквально извергла из себя следующие слова, повысив тон на несколько октав:

— Посему было принято решение назначить твоим опекуном Захарова Петра Ивановича.

Скуку как рукой сняло. Интересно, насколько комично мы оба выглядели в тот момент, когда пару долгих минут молча смотрели друг другу в глаза, наклонившись всем телом вперёд. Комиссарша, явно довольная тем, что ей удалось привлечь моё внимание, с чувством выполненного долга закряхтела и встала со стула, опираясь руками о стол. Стул благодарно скрипнул.

— Стойте! — крикнул я.

Комиссарша уже была в проходе и неохотно повернулась ко мне. Её могучее тело занимало весь дверной проём снизу доверху. Даже свет едва проникал в комнату через этот огромный силуэт. Она нервно мотнула головой, призывая меня продолжить.

— Кто такой этот Петр Иванович? Сколько живу, ни разу о нём не слышал! — сказал я.

Лицо Комиссарши расплылось в штатной улыбке. Она вновь приняла облик добродушной гусыни, которая взяла на передержку чужого гусёнка. По крайней мере, пыталась.

— Ну как жеж. Дед твой по отцу. — В подтверждение своих слов Комиссарша потрясла папкой с бумагами.

— Отца не помню, а от мамы ни разу не слышал о том, что у меня ещё кто-то был. — Я развёл руками.

— Как жеж? Был и есть. Только найти его непросто. Уж в самую глухомань твой дед забрался. В лесу Пётр Иванович живёт. Далеко. Хорошо, что его ещё на почте встретили да расспросили. Выбирается, видать, старик твой к людям иногда. Согласен он тебя взять.

— А если я не хочу? — возмутился я. — Что мне в лесу со стариком делать?

— Ты мне это, — Комиссарша запнулась, — не дури. Это жеж дед твой. А иначе вона чё. Только в приют отправить могу. С дедом-то всё веселее. Кровь родная, она и ближе.

Предательские слёзы уже начали собираться в уголках глаз. Всегда ненавидел вот так вот делать мокрые дела. «Мокрые дела». Так говорила мама. Уж она бы никогда не отправила меня в лес или, тем более, в приют. Никогда бы не заставила забросить учёбу ради подработки в тёткином магазине. Никогда. А теперь? Сквозь слёзы силуэт Комиссарши казался мыльным. Я уронил голову в ладони, стыдливо пытаясь спрятаться от назойливого взгляда.

Комиссарша подошла и положила свою тяжёлую, но тёплую ладонь мне на голову. Она ничего не сказала. Просто стояла и поглаживала мои волосы, как гладят заскулившую дворнягу. Я не мог удержаться и всё ревел и ревел, сотрясая комнату своим воем.

Утром меня увезли на вокзал. Комиссарша махала мне двумя руками сразу, когда поезд тронулся. Я улыбался и тоже махал ей в ответ. Я обещал ей, что больше не стану плакать, хотя в тот самый момент как раз очень захотелось вновь упасть в подушку и зарыдать. Она всё махала и махала, а потом, когда я заглянул в свой нагрудный карман, Комиссарша шутя погрозила мне кулаком. В кармане у меня лежали две плитки шоколада. Их я должен был сохранить до встречи с дедушкой.

Поезд мчался всё дальше, сбрасывая с колёс остатки городской пыли. Где-то там, вдали, осталась квартира с балконом, тёткин магазин, Витёк и Саня, а ещё старенький велик и вечно зелёный парк. Это и многое другое я никогда уже не собирался выбрасывать из вороха своих воспоминаний. Они грели мне душу всю поездку. Помогали держаться, когда вновь хотелось делать мокрые дела. Шлёпнешь по нагрудному карману с шоколадками, вспомнишь о том, как мчишься во весь упор, рассекая ветер в парке, и становится светлее.

Я не вышел ни на одной из остановок поезда, как и велела мне Комиссарша.

— Ты жеж рассеянный. Засмотришься куда, а поезд и уедет. Тебе бы только ворон ловить, а там дедушка ждёт. Не молодой ведь, — поучала она.

Я улыбнулся и отвернулся к стенке. На соседней койке ворочался какой-то солдатик, а за столиком снизу сидело сразу четверо мужичков, которые дико, но по-доброму гоготали. Они по кругу швыряли на стол карты, и последнее, что я слышал перед тем, как заснуть, было:

— А я вот так тогда! — карта шлёпается о стол.

— Ты смотри, что гад делает!

— Тогда я туза отдам.

Проснулся я уже в темноте, обнаружив, что в вагоне больше никого не было. Тошнотворный приступ страха, что я проехал свою остановку, удалось подавить, едва я соскочил с кровати. В проходе стояла худенькая проводница в строгой синей униформе. Она улыбнулась мне одной из самых своих очаровательных улыбок, и я улыбнулся в ответ. Всё-таки она была девушкой, а я — мальчиком. Она мне тогда очень понравилась со своими веснушками на носу.

— А я уже собиралась тебя будить, — весело проговорила проводница.

— Я не проехал свою остановку? — на всякий случай спросил я.

— Нет, дружок. Твоя — следующая. По правде говоря, на этой станции вообще никогда никто не выходит и не заходит. Надеюсь, тебя действительно есть кому встретить.

Я быстро кивнул, чтобы сбросить с головы сомнения. Даже представлять не хотелось, что я буду делать в такой холод в темноте, если окажусь там один. Затем я нащупал в кармане шоколад, вновь взглянул на проводницу, и уверенности во мне прибавилось. Что уж там, я был готов поверить, что смогу неделями выживать в глухом лесу, добывая себе пропитание. Может, даже сделаю себе шубу из медведя и ожерелье из волчьих клыков. Правда вот моя бравада не казалась тогда столь оправданной.

Уже в тамбуре я ощутил пронизывающий, пробирающий до костей ночной холод. Дрожащими руками я ухватился за бегунок молнии и одним движением поднял его до самого верха. Затем я втянул шею, а руки спрятал в карманы джинсов. В таком виде я подобрался к открытой двери вагона и выглянул наружу. Густую черноту нарушал лишь тусклый свет единственного фонаря, торчащего прямо посреди станции. Ржавый и сгорбленный, он кланялся грубо сбитой деревянной скамье, которой, похоже, давно никто не пользовался.

Я обернулся на проводницу. Та стояла, запахнув форменное пальто. Поймав мой растерянный взгляд, она пожала плечами. По её напряжённому лицу можно было понять, что она пыталась решить, как со мной поступить или, по крайней мере, найти слова утешения.

— Наверное, дедушка где-то рядом, — сам того не ожидая произнёс я.

Проводница заметно расслабилась и кивнула.

— Будь уверен, дружок. Ты выходи, а мы ещё немного подождём. Мало ли что, — произнесла проводница.

Я кивнул в ответ и ступил на подножку. Всего несколько ступеней отделяли меня от темноты и жизни, представления о которой я ещё не имел. Поняв, что эмоции вновь начинают захлёстывать меня, я поспешил соскочить на землю. Всё. Назад пути нет. Всё, что составляло раньше мою жизнь, уедет в последнем вагоне поезда и никогда не вернётся. Оно прошло, пусть я этого ещё и не осознал. Осталось позади.

Вскоре я уже сидел на той самой лавочке, поджав колени к груди и обняв их обеими руками. Дедушка так и не пришёл. Не пришёл вообще никто.

Через десять минут из вагона выглянула проводница.

— Эй, дружок, — ласково позвала она. — Может, вернёшься? Похоже, что твой дедушка не появится. Свяжемся с диспетчером и что-нибудь придумаем.

— Он придёт, — заявил я с такой уверенностью, что даже сам поверил в свои слова. — Дед просто задерживается. Такое часто с ним случается.

Девушка скорчила гримасу.

— Ну же! Поехали, парень! Мы не можем больше ждать, — почти с мольбой проговорила проводница.

Я молча покачал головой и порадовался тому, что фонарь светит недостаточно ярко, чтобы проводница могла видеть моё кислое лицо. Тогда мне меньше всего хотелось повиснуть на чьей-либо шее. Зависеть и ждать, когда мне помогут. Когда мне поможет молоденькая проводница с веснушками на носу. Уж если я никому не нужен, лучше замёрзну насмерть прямо здесь, под этим скрюченным фонарным столбом. Впрочем...

Замёрзшими пальцами я нащупал в кармане плитки шоколада.

— Нам правда пора! — выкрикнула проводница и скрылась в вагоне.

Затем она вновь появилась в дверях и бросила мне свёрнутое одеяло.

— Дружочек, пожалуйста, не замёрзни...

Её последние слова заглушил скрип закрывающихся дверей и звук набирающего ход поезда. Когда я потянулся за одеялом, он уже мчался вперёд где-то там, в бесконечной темноте. Я с тоской посмотрел ему вслед и помахал рукой удаляющимся красным огням.

Одеяло я накинул на плечи и вновь взгромоздился на лавочку, подобрав ноги. Пришлось тщательно пеленаться, чтобы хоть как-то согреться. Я чувствовал себя бабочкой в период окукливания. Не знаю, сколько прошло времени, но я уже начал трястись от холода, когда на моё плечо легла чья-то рука. От неожиданности я вскочил со скамейки, вмиг сбросив с себя одеяло, которое так долго оборачивал вокруг себя.