Шопена где-то вспомнил контрабас

Данька вынырнул из-под смятой простыни в окружающую неприветливую ойкумену, натянул трусы, презерватив бледным червяком шмякнулся на пол, вслепую выковырял из мятой пачки кривую сигарету, подобрал презерватив, на цыпочках стал пробираться к балконной двери.

- Можешь здесь курить, - сказала у него за спиной Машка.

- Могу, да, - согласился Данька и открыл дверь на балкон. Дверь открылась с хрустом.

Двор лежал внизу в пятнах зимнего солнца, мягко падал снег, было тихо, как всегда бывает в последний перед спячкой день. Данька съежился от холода, закурил, презерватив тонкой змейкой улетел к далекой ледяной земле.

- Ты мог бы остаться здесь, - сказала Машка из комнаты. Данька промолчал. Сигарета закончилась.

И что бы мы делали, подумал он, я бы сосал твой большой палец, а ты бы мое ухо, иногда мы бы неуклюже ворочались, а потом проснулись бы через три месяца и не смогли бы вспомнить, как друг друга зовут.

Улицы были почти пустыми, горели редкие фонари, одинокий троллейбус пришвартовался к остановке, деликатно раздвигая колесами невысокие сугробы, неохотно раздвинул двери. Данька забрался в его обманчиво-теплое чрево.

Мысли скользили словно лыжники по льду с обрыва и в черную бездну, скользили, скользили и все никак не могли остановиться, зацепиться за что-нибудь.

Нужно купить молока, меда немножко, нужно выключить газ, нужно, нужно, нужно…

- За проезд оплачиваем, не спим, - зычно словно труба иерихонская сказала над головой у Даньки, замотанная в тысячу платков, похожая на сфинкса с Университетской баба. - Рано ты спать-то настроился, парень. Смотри, тут у меня не усни. Молодой, да ранний.

За окнами медленно ползли голые деревья, серые сугробы, черные прохожие, запорошенные снегом мертвые туши автомобилей.

В магазине-подвальчике на Цимлянской улице не было покупателей. Одиноко горел неяркий плафон над кассой, полутьму над стеллажами разгоняла мигающая неоновая лампа. Данька прошел к полкам с мёдом, мёд “Пчелкин”, мёд “На каждый день”, мёд “Сладкий сон”, мёд “Вертинский”, мёд, мёд, мёд. Мысли опять потекли медленно, как мёд, как мёд по льду медленно, медленно.

Лампа мигнула.

Выбрал баночку “Пчелкина”, захватил пакет с молоком. Девчонка на кассе выдернула наушник из уха, взяла деньги.

- Спокойных снов, - сказал зачем-то Данька, забирая сдачу.

Девчонка кивнула, вставила наушник обратно.

Дома Данька проверил газ, плотно завернул вентиль, выключил холодильник.

В спальне достал из шкафа коробку из-под обуви, где хранил все свои сокровища:

прозрачный пакетик с тремя молочными зубами, куклу-лисенка с рыжей шерсткой, крошечную картонную иконку с изображением святого Севастьяна-мученика, значок общества книголюбов, украденный еще в школе.

Долго рассматривал, вертел в руках каждый предмет, пальцы были ватными, словно увязали в мёде “Пчелкин”.

Выглянул в окно, на улице фонари уже не горели, снег пошел сильнее.

Мир засыпал.

Данька разделся догола, аккуратно сложил стопкой штаны, майку, свитер, лег в постель, укрылся с головой грудой одеял, свернулся калачиком.

В крошечную щелку долго смотрел на черный лимб репродуктора, освещенный тусклой лампочкой ночника, единственным источником света в бесконечной зимней вселенной.

- На этом мы заканчиваем наши передачи, дорогие радиослушатели, - вдруг сказал репродуктор. - Сладких вам снов и приятного пробуждения. Увидимся в марте!

Данька облизал большой палец правой руки, намазанный медом “Пчелкин”, сладко причмокнул, закрыл глаза.

Лампочка некоторое время еще горела, потом погасла и она.