Шоссе под звездами

Разделительные полосы мелькают перед уставшими глазами. Они выскакивают из темноты одна за другой с монотонной, гипнотической регулярностью: белая вспышка, черный провал, белая вспышка, черный провал. Счет им я потерял еще час назад. Вокруг кромешная тьма лесов — стена черного, елового массива подступает к самой дороге, и только на этом длинном, широком шоссе, по две полосы в каждую сторону, все залито тусклым, болезненно-желтым светом фонарей. Они выстроились в бесконечную цепочку высоких столбов, и их свет падает на асфальт ровными кругами, которые на скорости сливаются в сплошную световую ленту.

Ночь, потока нет — ни одной встречной фары, ни одного красного огонька впереди. Я словно один во всем мире. Только звезды мерцают на чистом, безоблачном небе, высоко и равнодушно. Где-то там, надо мной, Млечный путь, но смотреть на него нет сил — глаза прикованы к дороге. Ни кочек на идеально ровном асфальте, ни развилок и поворотов, только путь прямо, закрытый с обоих сторон низкими, по пояс, бетонными ограждениями. Они отгораживают меня от леса, от всего живого, замыкая в этом бесконечном световом коридоре. Тишина в салоне стоит такая, что начинает звенеть в ушах, и этот звон смешивается с ровным гулом шин. Кажется, что дорога сама течет под колеса, как серая, бесконечная река, а я просто плыву по течению, давно перестав быть хозяином положения.

Руки сами держат руль — пальцы вцепились в него мертвой хваткой, но при этом я почти не чувствую их. В салоне темнота, только мягкий, зеленоватый свет от приборной панели рисует бледные круги на моих коленях, да блики от пролетающих мимо фонарей скользят по стеклам, по торпедо, по моему лицу, словно призраки. Они прокрадываются внутрь машины быстрыми, бесшумными тенями, на мгновение выхватывают из мрака мои руки на руле, бардачок, край куртки на пассажирском сиденье — и снова все тонет в полумраке. Этот ритмичный танец света и тени давно уже стал частью дороги, таким же незаметным, как дыхание.

Я уже достаточно долго еду. Сколько — не помню. Час, два, три? Время здесь будто остановилось, растянулось в бесконечную резиновую ленту, такую же, как это шоссе. Я настолько погрузился в дорогу, в этот гул, в этот свет, что уже забыл смотреть на спидометр. Стрелка, наверное, давно застыла где-то на отметке сто десять, сто двадцать, но скорости я не чувствую. Ощущение такое, будто машина стоит на месте, а мимо меня просто прокручивают бесконечную пленку с нарисованными фонарями и полосами.

Гул колес в моих ушах стал каким-то привычным и незаметным. Он уже не звук, а просто часть тишины, ее низкая, басовая нота, от которой начинает немного вибрировать где-то в затылке. Я ловлю себя на мысли, что уже давно не моргал, и с усилием заставляю веки опуститься и подняться. Вокруг, все еще ни души, ни одной машины. Ни встречных, ни попутных. Даже тех бесконечных пробок, что вечно душат город, здесь нет. Полная, абсолютная пустота, от которой становится немного не по себе. Словно весь мир исчез, растворился в этой черноте.

Дорога. Словно бесконечная дорога. Полосы, фонари, разделители. Все одно и то же. Мелькание, гул, пустота. Это уже не просто поездка, а самое настоящее медитативное зрелище, от которого взгляд стекленеет, а мысли текут медленно, как патока. Я смотрю на все это и словно не вижу, погружаясь куда-то внутрь себя, в тот тяжелый, вязкий полумрак, что обычно приходит перед сном.

В какой-то момент я резко осознаю, что не помню уже, куда еду. Эта мысль врывается в голову внезапно, как холодный сквозняк в жаркую комнату. Я ведь еду. Я зачем-то сел в машину и поехал. Но куда? Домой? На работу? К кому-то? Я перебираю в голове варианты, но натыкаюсь только на пустоту. Первая мысль была о том, что я погрузился в некое подобие сна с открытыми глазами. Что-то промежуточное, усталое состояние между бодрствованием и дремой, когда реальность и сон перемешиваются, как краски в мутной воде.

Резкими движениями я встряхнул головой, так, что хрустнуло в шее, зажмурил глаза до разноцветных искр под веками. По ощущению — вроде и проснулся, вроде прогнал это оцепенение, сердце забилось чаще от испуга. А вроде и все равно вспомнить не могу, куда я еду. Пусто. Абсолютно. Словно кто-то взял и стер эту часть памяти влажной тряпкой.

Я убрал ногу с педали газа — машина вздрогнула, будто тоже удивилась, и стала катиться, не набирая скорость, а сбавляя. Двигатель зазвучал тише, гул шин сменил тональность на более низкую. Одну руку я убрал с руля и начал хлопать себя по щекам. Сначала робко, потом сильнее, почти с ожесточением. Звук шлепков показался оглушительно громким в тишине салона.

— Давай, очнись, — зачем-то прошептал я вслух, вглядываясь в мелькающие полосы. — Вспоминай.

Щеки горели огнем после моих хлопков, покраснели так, что кожа под пальцами казалась чужой, горячей. Веки открылись полностью, до боли в надбровных дугах, но ничего. Никак не могу вспомнить о том, куда же все-таки я еду. Я напрягаю память до скрежета, до рези где-то в затылке, перебираю картинки сегодняшнего дня — утро, кофе, что-то еще... А потом провал. Темнота. И вот я здесь, в машине, посреди ночного шоссе. Все словно… словно в тумане. В густом, холодном, липком тумане, который обволакивает мысли и не дает пробраться сквозь них к чему-то важному.

Я начал нервничать. Сначала просто где-то внутри засвербило, а потом накрыло волной липкого, животного страха. Сердце застучало быстрее, заколотилось где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. В ушах заложило, словно я резко нырнул глубоко под воду, и все звуки стали приглушенными, далекими. Привычный гул в салоне, который раньше успокаивал, начал раздражать, давить на барабанные перепонки, превратился в навязчивый шум, от которого хотелось заткнуть уши. Захотелось остановиться. Прямо сейчас. Просто выйти из этой несущейся коробки металла и пластика и вдохнуть свежего воздуха.

На полосах для движения нельзя останавливаться, особенно в темное время суток, особенно на пустой трассе, где кто-то может не заметить тебя. Я это знаю прекрасно. Поэтому искал какой-то… Какой-то съезд. Глаза лихорадочно шарили по сторонам, выхватывая из темноты за ограждениями верхушки деревьев, пытаясь разглядеть просвет, съезд, карман, хоть что-то. Но нет. Десять минут, двадцать, тридцать. Я смотрел на часы на приборной панели, и цифры сменяли друг друга с издевательской медлительностью. Ничего по пути не встретил. Ни съезда, ни закусочной, ни заправки, ни даже разрыва в этих проклятых бетонных ограждениях. Только бесконечная лента асфальта, фонари и лес за ними.

Решил попробовать включить радио. Протянул руку, нажал кнопку — динамик ожил, но вместо голосов или музыки оттуда донеслось только злое, колючее шипение. Одни помехи. Я покрутил настройки — бесполезно. Треск, шорох и далекий, едва уловимый вой, от которого по спине побежали мурашки.

«Ладно, встану на аварийных сигналах, — пронеслись мысли в голове, когда все уже стало невмоготу. Плевать на правила. Плевать на все. — Надеюсь, никто не влетит мне в задний бампер, — добавил я про себя, уже понимая, что выбора нет. Нога медленно перенеслась с газа на тормоз, и машина послушно начала сбавлять ход, прижимаясь к правому краю полосы. Желтые огоньки "аварийки" замигали в такт моему пульсу, раскрашивая темноту перед глазами тревожными вспышками.

Я остановился. Машина дернулась в последний раз и замерла, только фары продолжали резать темноту впереди. Я заглушил мотор — и тишина обрушилась на меня такой тяжестью, что на мгновение заложило уши. Стрелка тахометра упала на ноль, погас дисплей, только аварийка продолжала мигать своими назойливыми желтыми вспышками. Я отстегнул ремень, и он с привычным щелчком втянулся куда-то за спину.

Дверь открылась с тяжелым, влажным звуком. Свежий воздух ворвался в салон, заполнил легкие — холодный, пахнущий хвоей, сыростью и чем-то еще, неуловимым, лесным. Я зажмурился и вдохнул глубоко, до головокружения, словно вынырнул после долгого пребывания под водой. Накинув куртку выполз из сиденья. Ватные ноги едва держали меня на асфальте. Прохладный ветерок пробежал по разгоряченной коже лица, по шее, забрался под воротник куртки. И правда стало немного проще. Хотя бы дышать. Хотя бы не думать о том, что надо следить за дорогой.

Асфальт под подошвами кроссовок казался непривычно твердым, ненастоящим. Я сделал несколько шагов, отошел от машины, чтобы видеть ее всю — этот одинокий, мигающий огоньками островок посреди пустой трассы. Сердце, послушавшись свежего воздуха и тишины, стало биться чуть медленнее, толчки стали глубже и спокойнее. Я немного успокоился и, сам не зная зачем, посмотрел наверх.

И замер.

Огромное, бескрайнее звездное небо раскинулось надо мной. Оно не просто висело — оно давило своей глубиной, своей бесконечностью. Тысячи, миллионы звезд, от крупных, горящих ровным холодным светом, до мелких, рассыпанных серебристой пылью по бархатному куполу. Млечный путь прорезал небо неровной, светящейся полосой. Я смотрел на это великолепие, забыв на миг о своем страхе, о забытой цели, о машине.

— Разве… Разве ночью в черте города видны звезды? — снова начал я говорить вслух сам с собой. Голос прозвучал тихо, сипло и растворился в ночной тишине, не встретив ответа. Но вопрос повис в воздухе. Где я? Город должен быть где-то рядом, судя по освещенной трассе. Но над городом не бывает ТАКОГО неба. Там всегда дымка, засветка, пара десятков самых ярких звезд, не больше. А здесь...

Я смотрел вверх, пытаясь найти объяснение этому невозможному звездному небу, и вдруг заметил, что звезды начали двигаться. Сначала я подумал — показалось, усталость, нервы. Протер глаза. Но нет.

Небо взорвалось.

Блестящее, усыпанное искрами полотно превратилось в бешеный калейдоскоп. Белые огоньки сорвались в пляс, закрутились в диком хороводе, скручиваясь в спирали и светящиеся воронки. Они вытягивались в длинные белые полосы, пересекались, вспыхивали и гасли, как на замедленной съемке ночной трассы. Одна из воронок приблизилась, стала разрастаться, затягивая в себя все остальные звезды, словно огромный космический глаз смотрел прямо на меня. Я смотрел на это и не мог отвести взгляд — меня засасывало внутрь этого светящегося водоворота.

Голова пошла кругом. Я полностью потерял ориентацию: верх и низ смешались, небо и земля перестали существовать по отдельности. Холодный воздух вдруг стал плотным, вязким, его стало трудно глотать. Пол под ногами качнулся, поплыл, как палуба в шторм, и вдруг с жестокой внезапностью просто ушел куда-то в сторону, провалился в бездну — вместе со мной.

Мгновение — и я лежу на холодном, влажном асфальте. Щекой я чувствовал шершавую поверхность, где-то рядом, в сантиметре от лица, проходила белая полоса разметки.

Я перевернулся на спину.

Небо все еще кружилось надо мной, но теперь звезды вернулись на свои места и смотрели на меня равнодушно и холодно. Мысли путались, путались настолько, что я не мог собрать их в одну целую. Воспоминания то появлялись яркими вспышками — лицо матери, чашка на столе, клавиатура компьютера, — то сразу же угасали в голове, таяли, как утренний туман под солнцем.

Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Вернее, слушалось, но с какой-то странной задержкой, словно сигналы от мозга шли через густой кисель. Я приподнялся на локтях и уставился в одну точку перед собой, пытаясь понять, где верх, где низ, где реальность, а где бред.

— Может, я сплю? Может, это все сон? — удивленно и словно опьяненный, с трудом ворочая языком, говорил я. Голос звучал чужо, будто не мой, будто кто-то другой говорил моими губами. Я даже оглянулся, проверяя, нет ли кого рядом. Но вокруг была только пустая трасса, моя одиноко мигающая машина в нескольких метрах, да это бесконечное, чужое, звездное небо над головой.

Я снова лег спиной на асфальт и снова начал смотреть на звездное небо. Хотелось еще немного отдохнуть... Еще немного перевести дух.

Как вдруг надо мной, прямо над моим лицом, проехала машина. Воздух взорвался ревом мотора и свистом шин, по лицу полоснуло горячим выхлопом и дорожной пылью. Я даже зажмурился от ужаса, чувствуя, как тень огромного автомобиля накрывает меня целиком, как гробовой крышкой. Каким-то чудом меня не задавили — колеса прошли в считанных сантиметрах от моего плеча, и я только на секунду успел увидеть дно автомобиля: ржавые баллоны глушителя, грязные тяги подвески, капающее масло. А потом машина ушла вперед.

Я перевернулся на живот, проводил ее взглядом и увидел, как она, потеряв управление, вильнула, задела что-то колесами. Неизвестная машина врезалась в разделительный барьер в нескольких метрах от меня. Удар получился глухим, каким-то несерьезным — пластик бампера разлетелся белыми осколками по асфальту, брызнули красные огоньки стоп-сигналов, и все стихло. Только аварийка на моей машине продолжала мигать в такт моему пульсу.

Оттуда вышел водитель. Дверь открылась с трудом, скрипнув поврежденным металлом, и на дорогу выбрался грузный мужчина.

Испуганный, я встал, потирая ушибленный локоть, и смотрел на происходящее. Лысый мужчина в помятой рубашке вышел из своего автомобиля и, обойдя его спереди, уставился на разбитый бампер, уперев руки в бока. Он даже не посмотрел в мою сторону, не поинтересовался, почему я валяюсь посреди трассы. Я подошел к нему ближе, слыша, как хрустит под ногами битое стекло, и попытался заговорить.

— Здравствуйте, вам помочь? — скромно начал я диалог, но водитель только ходил вокруг своей машины, громко ругался и ничего не отвечал. Он смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место, как будто меня здесь просто не существовало.

Я еще раз задал вопрос, только громче, почти крикнул — никакой реакции. Тишина. Ни поворота головы, ни взгляда. Потом я подошел к этому человеку вплотную, протянул руку и попытался прикоснуться к его плечу — и моя рука прошла сквозь него, как сквозь призрака, как сквозь струйку теплого тумана. Пальцы не встретили ни сопротивления, ни плоти, ни ткани — только пустоту.

Я отпрянул назад, едва не упав на асфальт. Рука, которая только что прошла сквозь человека, дрожала мелкой противной дрожью. Я смотрел на свои пальцы, сжимал и разжимал их — живые, теплые, настоящие. А он стоял в двух шагах и продолжал ругаться, размахивать руками, тыкать пальцем в разбитый бампер. И через него было видно фонари. Свет проходил сквозь его плечо, сквозь голову, сквозь помятую рубашку, и на асфальт ложилось неясное, дрожащее пятно, похожее на отражение в мутной воде.

Я хотел закричать, позвать его, но горло сдавило спазмом. Вместо крика вырвался только сиплый, хриплый выдох. А потом я заметил краем глаза, что его машина начала меняться. Краска на ней будто выцветала прямо на глазах, теряла насыщенность, становилась серой, призрачной, как старая фотография под солнцем. Металл истончался, становился прозрачным, и сквозь него уже проглядывали огни фонарей по ту сторону шоссе.

Я перевел взгляд на мужчину. Он все еще ходил, все еще ругался, но движения его стали замедленными, дергаными, словно у старой кинопленки, которая вот-вот оборвется. Контуры тела расплывались, края фигуры дрожали и осыпались мелкими светящимися искрами, которые гасли, не долетая до земли. Он не исчезал резко — он растворялся медленно, как кусок сахара в горячем чае, теряя плотность, вес, реальность. Сначала исчезли ступни, потом ноги по колено, но он продолжал ходить, уже не касаясь асфальта, зависнув в воздухе. Потом растворился торс, и руки, и голова, которая все еще открывала рот в беззвучном крике.

А потом не стало ничего. Ни машины. Ни мужчины. Ни осколков стекла на асфальте. Только чистое, пустое шоссе, моя одиноко мигающая аварийка и я, стоящий на коленях посреди полосы.

Я смотрел на то место, где только что была авария, и не мог пошевелиться. Тишина давила на уши так, что в голове начал нарастать тонкий, противный звон. Я вдруг понял, что не слышу даже собственного дыхания. Или оно есть, но звук куда-то исчезает, проваливается, не возвращается эхом.

Мысли текли медленно, вязко, как патока. Я попытался встать — получилось не сразу, ноги подкашивались, дрожали в коленях. Облокотился на капот своей машины и почувствовал холод металла. Холод был настоящим. Значит, я еще здесь. Значит, я еще существую. Но где здесь? И существую ли я на самом деле?

В голову пришла мысль, от которой внутри все оборвалось и упало куда-то вниз, в ледяную пустоту. А что, если я умер? Что, если та самая машина, что проехала надо мной, на самом деле не проехала надо мной, а через меня? Что, если я лежу сейчас где-то на асфальте с размозженной головой, а это просто... просто предбанник. Ожидание. Лимб. То самое промежуточное состояние, про которое говорят попы и эзотерики, когда душа еще не поняла, что тело умерло, и бродит по привычным местам, пытаясь зацепиться за реальность.

Я сжал пальцы на капоте до боли в суставах. Металл не прогибался, не исчезал, не становился призрачным. Но этот мужчина тоже сначала был плотным. Он тоже ругался и ходил. А потом растворился, как утренний туман.

Страх пришел не сразу. Сначала было оцепенение, потом неверие, а потом накатило — тягучее, тяжелое, как холодная вода, заполняющая легкие утопленника. Это был не тот дикий, животный ужас, когда хочется бежать и кричать. Это было что-то другое. Глубокое, темное, уставшее. Страх человека, который вдруг понял, что обратной дороги нет...

Звон будильника ворвался в темноту резко, как удар током. Я подскочил в кровати, хватая ртом воздух, и несколько секунд не мог понять, где я и что происходит. Сердце колотилось где-то в горле, футболка прилипла к спине, а в комнате было так темно, что я не видел даже собственных рук. Сквозь шторы не пробивалось ни лучика света, только смутные, тяжелые силуэты мебели угадывались во мраке. Я провел ладонью по лицу — оно было мокрым от пота, холодным и чужим на ощупь. Будильник на тумбочке продолжал орать, настойчиво и раздражающе, вырывая меня из липкого ужаса ночного кошмара. Я протянул руку, нащупал кнопку, нажал — и тишина обрушилась на уши, тяжелая и непривычная после звона. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, и только тогда я позволил себе выдохнуть и прошептать в темноту пустой комнаты:

— Это был сон. Всего лишь сон.

//////////////

Ночная трасса не отпускает. Она просто ждет, когда ты поймешь, что едешь по ней уже вечность.
////////////