Штаб на иве, или Баллада о картофелине-снаряде

Жаркое июльское солнце стояло в зените, когда Верховный Главнокомандующий отдал приказ.

Верховный — это Санька Рыжий. Он получил это звание не за какие-то особые военные таланты, а потому что у него был должок. Две батарейки «крона», которые он занял у меня еще в прошлом месяце для самодельного детектора лжи (который так и не заработал, но батарейки сели). Так что командовать пока разрешалось ему.

— Чеснок и Кенгуру! — Санька стоял на перевернутом ящике из-под овощей, уперев руки в боки. — Получен приказ из Центра! Занять стратегическую высоту у старых гаражей и организовать там укрепрайон!

«Чесноком» был я. Прозвище прицепилось из-за вечно торчащих из карманов проводов, рогаток, гаек, ржавых гвоздей и прочего стратегического хлама. Мама говорила: «У тебя карманы как помойное ведро, выверни всё!» Я выворачивал, а через день они снова набивались сокровищами.

«Кенгуру» — это Витька. Он умел прыгать с крыши сарая, приземляясь на ноги, как заправский ниндзя. Один раз даже с гаража прыгнул и ничего себе не сломал, только пятками звезданулся так, что полчаса ходил на цыпочках и шептал: «Ничё не больно, я закаленный». И еще он носил майку с кенгуру. Мама просила надевать её только для физры, но Витька таскал её каждый день, потому что «кенгуру придает скорости».

— А что за высота? — спросил я, на ходу пересчитывая в кармане гайки. Три крупные, одна средняя, две мелкие. Боезапас позволял.

— Увидите, — таинственно понизил голос Санька. — Место что надо. Лопухи — в рост человека. Тайное, никто не найдет.

Мы двинулись через пустырь. Под ногами хрустели битые кирпичи и шелуха от семечек. Солнце жарило так, что макушка пеклась даже сквозь волосы. Витька на бегу пару раз изобразил прыжок в стиле ниндзя, зацепился ногой за арматуру и растянулся в пыли.

— Это я специально, — сказал он, отряхивая коленки. — Маскировка под раненого. Если враг увидит, подумает, что мы слабые, и подойдет поближе.

— Ага, — согласился Санька. — А мы его из засады — бах!

Я представил, как мы из засады бахаем, и мне сразу стало веселее.

Высотой оказались заросли лопухов — и правда, мне по пояс, а Витьке, который был ниже всех, почти по шею. А в центре — упавшая старая ива. Она лежала на боку, но не сдохла, а продолжала расти, выпуская ветки вверх. И в развилке корней было идеальное место для шалаша. Углубление, сверху корни как крыша, только стены поставить.

— Мечта, — выдохнул я.

— Точка на карте, — поправил Санька. — Так, бойцы! Чеснок, тащи каркас. Кенгуру, организуй маскировку. Я буду координировать.

Координировать он любил больше всего. Это значило сидеть на пеньке, отдавать команды и иногда вырезать из палочки очередной пистолет, пока остальные вкалывают.

Мы с Витькой, кряхтя, приволокли здоровенную корягу — сухую, корявую, похожую на оленьи рога. Потом натаскали досок от старого забора. Некоторые были с гвоздями, и Витька тут же наколол пятку.

— Ай! — подпрыгнул он на одной ноге. — Я ранен!

— Терпи, солдат, — важно сказал Санька, даже не подняв головы от своей палки. — На войне как на войне. Соплей перевяжись.

— Чем соплей? — обиделся Витька. — У меня нет соплей.

— Тогда плюнь и потри.

Витька плюнул, потер пятку, и мы потащили доски дальше.

Через час у ивы уже торчал каркас будущего штаба. Мы приставили корягу к корням, обложили досками, сверху накрыли старым куском брезента, который Витька спер из дедова гаража. Брезент пах бензином, соляркой и еще чем-то взрослым и таинственным. Если долго нюхать, кружилась голова, и казалось, что ты полярник или геолог.

— Готово! — объявил я, отступая на шаг и любуясь творением.

— Не готово, — Санька наконец поднялся с пенька и подошел к шалашу. — Маскировка хромает. Вражеские лётчики сверху увидят — разбомбят к чертям.

— Какие лётчики? — не понял Витька.

— Вороны, — пояснил Санька. — Они шпионы. Я давно заметил: где мы строим, там они сразу кружат. Значит, наводят вражескую артиллерию.

Мы посмотрели на небо. Над нами и правда кружили три вороны, мерзко каркая.

— Точно шпионы, — согласился я. — Надо маскировать.

Следующий час мы таскали траву, лопухи и ветки. Забросали брезент так, что шалаш стал похож на зеленый холмик. Залезли внутрь — темно, душно, пахнет землей и бензином, и сквозь щели пробиваются тонкие лучики солнца. Красота!

— Теперь оружие покажите, — скомандовал Санька, усаживаясь на чурбак внутри шалаша. — Будем арсенал сверять.

Мы вылезли наружу и разложили на травке свои сокровища.

Санька достал рогатку. Это была не просто рогатка, а произведение искусства: толстая алюминиевая проволока, рукоятка обмотана синей изолентой, резинка от медицинского жгута (стянул в больнице, пока мама к врачу ходила), и кожаная обойма, вырезанная из старого ботинка.

— «Ствол», — любовно погладил рогатку Санька. — Воробьев на помойке валит наповал. В четверг изоляторы на столбах сбивал — тоже неплохо летит.

— А изоляторы зачем? — спросил Витька.

— Для тренировки меткости. Война войной, а навыки терять нельзя.

Витька продемонстрировал свое оружие. Самая обычная палка, но загнутая в виде нагана, с выжженной гвоздём звездой на рукоятке. Витька вскинул руку, зажмурил один глаз и выдал:

— Тра-та-та-та-та! Тра-та-та! Очередь!

— Из пистолета очередь не дают, — авторитетно заявил Санька. — У пистолета магазин на семь патронов.

— А у меня автомат-пистолет! — не сдавался Витька. — Гибрид! Самая современная разработка!

— Кто разрабатывал?

— Я.

Санька хмыкнул, но спорить не стал. У Витьки была майка с кенгуру, а значит, он имел право на некоторые странности.

Моей гордостью была двустволка. Две старые водопроводные трубы, найденные на стройке. Я скрепил их синей изолентой (куда ж без неё), а потом бельевой веревкой примотал к обструганной палке. Получилось тяжело, неудобно, но красиво. Особенно если со стороны посмотреть.

— Ба-бах! — заорал я, выскакивая из-за куста и наставляя свое творение на воображаемого врага. — Ба-бах! Ба-бах!

Из труб вылетело только эхо, но враг должен был упасть замертво. Потому что от такой дуры любой упадет.

— Неплохо, — оценил Санька. — В ближнем бою пойдет. Но дальность хромает.

— Зато убойная сила! — возразил я. — Если по башке дать, мало не покажется.

Витька поежился и отодвинулся подальше от моей двустволки.

Арсенал осмотрели, пополнили боезапас (я подобрал еще пару острых камней, Санька настрелял из рогатки пустых бутылок на помойке), и приступили к внутреннему обустройству штаба.

В шалаше теперь хранились главные сокровища: коробок спичек (строго для костра, который разводить было нельзя, но мы мечтали его развести, когда стемнеет), три сухаря, соль в спичечном коробке, замотанная скотчем, чтобы не просыпалась, и рация.

Рация — это был отдельный разговор. Старый приемник «ВЭФ» без задней стенки, из которого торчали проводки и вата. Санька нашел его на помойке и торжественно вручил штабу.

— Для связи с Центром! — объявил он тогда.

Приемник уже год не ловил ничего, кроме шипения и иногда, по вечерам, далекой польской музыки. Но мы верили, что в нужный момент он заработает и Центр даст нам важное задание.

— Шу-шу-шу, — покрутил я ручку настройки. — Шу-шу-шу-у-у...

— Не глуши эфир, — цыкнул Санька. — Может, как раз шифровку передают.

— А если это враги глушат? — подал голос Витька.

Мы переглянулись. От этой мысли стало немного жутковато и очень интересно.

— Надо выставить дозор, — решил Санька. — Чеснок, ты первый. Смотри в оба за воронами-шпионами. Кенгуру, проверь маскировку с той стороны. А я буду держать связь.

— Опять ты будешь сидеть? — возмутился Витька.

— Я координирую, — отрезал Санька. — Кто главный?

— Ты, — вздохнули мы хором.

Я вылез из шалаша и устроился в засаде за лопухами. Солнце пекло макушку, в носу свербело от пыльцы, а в траве стрекотали кузнечики. Воробьи купались в луже у гаражей. Вороны-шпионы куда-то делись — видимо, улетели докладывать.

Скукотища.

И тут я увидел Маринку.

Она шла через пустырь, неся в руках сандалик за лямку. Второй сандалик был на ноге. Она шла босиком, аккуратно обходя битое стекло, и делала вид, что очень занята и никого вокруг не замечает.

Маринка была нашей ровесницей, жила в соседнем доме и училась с нами в параллельном классе. И была она — враг. Потому что девчонка. И потому что вечно язвила.

Я пригнулся пониже и пополз к шалашу.

— Тревога! — зашептал я в щель. — Диверсионная группа! Маринка!

Санька мгновенно вылетел из шалаша, сжимая рогатку. Витька пристроился сзади со своим палка-пистолетом.

— Где? — прошипел Санька.

— Вон, к гаражам идет. Мимо нас будет.

— Не подходим, — скомандовал Санька. — Затаились. Может, пронесет.

Мы затаились. Я даже дышать перестал. Только сердце колотилось где-то в горле.

Маринка приближалась. Остановилась в двух метрах от наших лопухов, надела сандалик, поправила бант и... уставилась прямо на шалаш.

— Малышня! — крикнула она. — Я вижу вас! Вылезайте!

Мы не шевелились.

— Сидят в кустах, думают, что их не видно, — продолжала Маринка противным голосом. — А у них задницы торчат из-под брезента.

Я покосился на Витьку. Его задница и правда торчала — он неудачно присел, и шорты с кенгуру предательски белели на фоне зеленой маскировки.

— Малышня, в куличики играете? — спросила Маринка, подходя ближе. Голос у неё был полон яда. Прямо гремучая смесь.

Санька не выдержал. Он вскочил из укрытия, разъяренный, как настоящий Верховный Главнокомандующий, чью армию оскорбили.

— А ну вали отсюда! — заорал он. — Здесь военный объект! Стрелять будем!

Маринка фыркнула. И тут Витька совершил ошибку.

Он выскочил из укрытия, наставил на неё свой палка-пистолет и, перепугавшись, вместо того чтобы сделать один выстрел, начал строчить:

— Тра-та-та-та-та-та-та-та-та!!!

Палец у него, видимо, заклинило. Он строчил и строчил, пока не покраснел до корней волос. Маринка смотрела на палку, на Витьку, на нас и молчала. Потом медленно, с чувством такого огромного превосходства, будто она королева Англии, а мы придворные шуты, произнесла:

— Ну вы и дебилы.

Развернулась и пошла к гаражам. На ходу поправила бант и даже не обернулась.

Витька стоял красный, как рак. Его «наган» бессильно опустился вниз. Санька сплюнул в пыль и сказал:

— Боевая, гадина.

Повисла пауза. Было обидно. Не то чтобы мы рассчитывали её напугать, но могли бы и уважение проявить. Всё-таки военный объект, секретность, маскировка...

— Ладно, мужики, — Санька хлопнул Витьку по плечу. — Без паники. Мы ей ещё покажем Куликовскую битву. А сейчас... сейчас нам нужно пополнить провиант.

Мы оживились.

— Чего жрать будем? — деловито спросил Витька, мгновенно забыв про позор.

— Картошку, — загадочно улыбнулся Санька.

У деда Витьки в гараже, помимо брезента и кучи полезного хлама, хранилась сетка с картошкой. Прошлогодней, сморщенной, с длинными белыми ростками. Дед всё собирался её перебрать, но как-то забывал.

— Это ж разведка в тыл врага, — засомневался я. — А если дед заметит?

— Не заметит, — отмахнулся Витька. — Он её уже месяц не трогает. Там картофелины четыре-пять можно взять. Самых плохих. Он обрадуется даже, что мы помогли мусор выкинуть.

— А если не обрадуется?

— Тогда скажем, что на учениях взяли для маскировки под партизан, — нашелся Санька. — За Родину!

За Родину — это был аргумент. Мы двинули к гаражу.

Операция прошла блестяще. Витька просочился внутрь через щель в воротах (низко пригодилось умение ниндзя), я страховал снаружи, Санька координировал из-за угла. Через три минуты Витька вылез обратно, пачкая майку с кенгуру о ржавый металл, и высыпал из-за пазухи пять картофелин.

Три были маленькие, с ростками, две — покрупнее, но с подозрительными черными пятнами.

— Трофеи! — гордо объявил Витька.

— Боеприпасы, — поправил Санька. — Точнее, полевой паек.

Мы вернулись в штаб. Солнце клонилось к закату, жара спала, и в воздухе запахло вечерней прохладой. Настал момент, о котором мы мечтали с самого утра: костер!

— Только быстро, — сказал Санька, оглядываясь, не идет ли кто из взрослых. — Чтоб никто не заметил.

Я набрал сухих веток и щепок. Витька наковырял в земле ямку, чтобы огонь не пошел по траве. Санька достал спички. Заветный коробок, который мы берегли как зеницу ока.

— Чирк!

Спичка сломалась.

— Чирк!

Вторая пшикнула и погасла.

— Дай я, — не выдержал я.

Взял коробок, чиркнул умело, прикрывая ладонью огонек от ветра. Поднес к щепкам. Щепки зашипели, задымились, и вдруг — бах! — маленький язычок пламени лизнул бересту.

— Есть контакт! — заорал Витька.

— Тихо ты! — шикнули мы на него хором.

Костерок разгорелся. Мы насадили картофелины на палки (моя двустволка временно пошла на дрова, но это жертва была оправдана) и сунули в огонь.

— Долго печь? — спросил Витька.

— Пока не сгорит, — авторитетно заявил Санька.

Мы сидели вокруг костра, смотрели на огонь и молчали. Было хорошо. Дым щипал глаза, но это даже приятно. Настоящий партизанский ужин.

Картошка спеклась быстро. Снаружи обуглилась, внутри была сыроватая, но какая же вкусная! Мы ели её с солью из спичечного коробка, обжигали пальцы и губы, дули на горячую мякоть и довольно чавкали.

— Запах, — вдруг встревожился я. — От нас же разит дымом. Мамы учуют.

— А мы скажем, что у бабушки в деревне были, — лениво отмахнулся Санька, доедая последнюю картофелину. — Или что у костра грелись. У какого костра? Ну, просто костер жгли. А зачем? А просто так.

— Не поверят, — вздохнул Витька.

— Поверят. Им лишь бы мы живыми пришли.

Костер догорал. Мы залили его остатками воды из найденной пол-литровой банки и закидали землей. В шалаше стало совсем темно. Мы залезли внутрь, прижались друг к другу, накрылись куском брезента, который все еще пах бензином и тайной.

Санька покрутил приемник. Оттуда доносилось «шу-шу-шу» и далекая музыка. Может, польская, может, наша. А может, и правда шифровка Центра.

— Завтра достроим, — сонно пробормотал Витька. — Бруствер сделаем из дёрна. Чтоб пули не брали.

— Ага, — кивнул я, ощупывая в кармане последнюю крупную гайку. Снаряд для рогатки.

— А Маринка... — начал Санька и замолчал. Потом махнул рукой, хотя в темноте этого никто не видел. — Да ну её. Бабы в военное дело не мешаются.

Мы еще немного посидели. Слушали, как шуршат листья на иве, как где-то далеко лают собаки, как мамы начинают перекликаться во дворах:

— Са-а-аня! Домой!

— Витя! Ужинать!

— Сережа! Сколько можно гулять?!

По именам — это значит, пора. Если по фамилии кричат — можно еще полчаса догулять. Если по имени-отчеству — беда, сразу беги, потому что приехала бабушка или вызвали к директору. А если просто «домой» — значит, есть время дойти не спеша.

Мы выползли из шалаша. Ноги затекли, в глазах рябило от дыма и сумерек. Пошли через пустырь, пиная консервные банки. Звяк-звяк — они катились по пыльной дороге, и это был лучший звук на свете.

У подъезда расходились.

— Завтра как проснусь — сразу сюда, — сказал Витька.

— Я тоже, — кивнул я.

— В десять у штаба, — скомандовал Санька. — Опаздывающих штрафовать: картошку таскать.

Мы разошлись по домам.

Дома пахло борщом и спокойствием. Мама посмотрела на меня, понюхала воздух и спросила:

— Ты где был? От тебя дымом разит, как от паровоза. И почему штаны в зелёнке? И откуда смола в волосах?

— Война, мам, — сказал я, стаскивая кеды. — Ничего не попишешь.

Мама вздохнула. Она уже привыкла. С тех пор как началось лето, я каждый день приходил с новыми трофеями: то шишкой на лбу, то разодранной коленкой, то карманами, полными песка и непонятного мусора.

— Ужинать будешь?

— Ага.

Я съел тарелку борща, хотя во рту еще чувствовался вкус печеной картошки с солью. Потом почистил зубы, хотя толку от этого было мало — все равно язык оставался серым от дыма.

Лег в кровать. Под подушкой лежал перочинный ножик с одним сломанным лезвием. Главное сокровище. Я пощупал его на всякий случай — на месте. Закрыл глаза.

Завтра будет новый бой. Новые приключения. Может, Маринка снова придет, и мы ей покажем, где раки зимуют. Может, достроим бруствер. Может, найдем еще пару картофелин.

Я засыпал, и в голове крутилось только одно: хорошо-то как. Солнце, трава, шалаш, друзья, дым костра... И даже эта вредная Маринка — ну её. Пусть живет.

Главное, что этот день был. Такой тёплый, осколочно-счастливый, настоящий.

А шалаш наш, кстати, простоял всё лето. Мы потом и бруствер сделали, и флаг придумали из красной тряпки, и даже табличку "Секретно" приколотили. Маринка больше не приходила — гордая была. Но иногда я замечал, что она смотрит из-за угла, когда мы играем. Думала, что мы не видим. А мы видели.

И пусть.