Штиль

По руке прилетел удар.

Больно.

Меч выпал из рук. По затылку стекал пот, а рубашка прилипла к телу.

– Сколько раз тебе повторять? Держи меч нормально! — прикрикнул на меня Фокс – глава королевской армии и по совместительству мой учитель фехтования и боя на мечах.

Я сжал зубы: терпеть. Он покричит и успокоится, как всегда. Я поднял меч и перехватил рукоять поближе к крестовине, чтобы при следующем ударе он не ускользнул из рук.

Увернувшись от лезвия, я сделал выпад и порвал Фоксу штанину, задев бедро. Он удовлетворенно кивнул и посмотрел на часы.

– На сегодня достаточно. Вы молодцы, молодой господин. Даже смогли меня ранить.

Как только Фокс скрылся за дверью, а шаги его затихли, я выскочил в коридор и бегом понесся в свои покои. Хлопнув дверью, не снимая рубашки, повалился на кровать.

– Какой ужас! — выдохнул я и прикрыл глаза. Сердце быстро стучало, все тело было липкое от пота. Пролежав в одном положении непродолжительное время, я оттолкнулся руками и принял сидячее положение. Пригладил растрепавшиеся волосы, но им это не сильно помогло.

– Нэнси!

Через несколько секунд за дверью послышались шаги, а потом передо мной, поклонившись, предстала преклонного возраста служанка, одетая в широкую рубашку и зеленую юбку, достающую почти до пола. На голове у нее был повязан белый платок – такой носили все служанки.

– Вы звали, господин Ронан?

Я молча кивнул и указал на “гнездо” на голове. Женщина без промедлении подошла, взяла со стоящего рядом с кроватью стола расческу и стала расчесывать мне волосы. Она не дергала, а мягко прочесывала всю короткую длину. Пропускала ласковые, сморщенные старостью пальцы между короткими прядями и легко касалась кожи головы, так, как мне нравилось.

– Как прошла тренировка, господин Ронан? — Голос у Нэнси был тихий и спокойный, не то что у моей матери. Та, кажется, умела общаться только криками.

Я сморщил нос и, расстегнув последнюю пуговицу, стянул рубашку и бросил куда-то влево.

– Как всегда.–

– Снова упустили меч? — В голосе служанки я слышал улыбку. Она закончила с моими волосами и слегка подтолкнула в спину, призывая встать и идти в ванну.

Я не ответил.

Вода в заранее приготовленной ванне уже немного остыла, и я недовольно цокнул языком.

– Вода остыла.

– Вы попросили расчесать волосы, — мягко упрекнула меня Нэнси и, подойдя сзади, начала разминать и растирать мои плечи и спину мыльными руками. В нос ударил едкий запах, и я поспешил перебить его лавандовым маслом – стал растирать им затекшие и уставшие руки.

– Королева Салиха просила Вас сразу после ужина явиться в ее покои.

Я молча кивнул.

Когда речь заходила о матери, разговаривать мне не хотелось – все, что я мог, это выдать гневную тираду про нее и обругать последними словами. Но никогда этого не делал – нельзя, чтобы кто-то знал, что я сквернословлю и плохо думаю о ней как о матери, и тем более как о королеве.

Окунув руки в воду, я прикрыл глаза, чтобы в них не попала мыльная пена. Служанка намочила мне волосы и стала втирать в них смесь из меда и спирта. Я услышал, как Нэнси недовольно фыркнула: расчесывать мне волосы перед купанием было лишним действием.

Когда Нэнси ушла, я переоделся в белую рубашку, расшитую витиеватыми серебряными узорами, на манжетах и воротнике образующими что-то наподобие семейного герба – розу без шипов. Штаны выбрал легкие и свободные – все-таки на дворе лето. Кафтан надевать не стал – и так опаздывал к столу.

***

Идя по коридору к покоям матери, я несколько раз порывался развернуться и пойти обратно, но сдерживался. Нельзя. За непослушание она сильнее накажет.

Мать звала меня к себе только по двум причинам: отчитать или наказать. Будучи в худшем расположений духа она читала мне нотаций и избивала, в лучшем – просто говорила, какое я ничтожество.

Постучать я не решался долго. Ходил взад вперед под дверью родительских покоев и кусал губу.

Головой я понимал, что чем раньше начну – тем раньше закончу, но все равно не мог себя заставить отворить дверь. Сердце стучало о ребра, прямо говоря мозгу, что по хорошему бы просто сбежать подальше и никогда больше не видеть мать.

Сбежать.

Мне и раньше приходило это в голову. Я уже сбегал, но не на совсем. Меня всегда возвращали, и за возвращениями следовали наказания, после которых болело все тело. Моя деспотичная мать желала контролировать абсолютно все и всех с ног до головы, ведь, по словам моего деда и ее отца: “хороший правитель тот, кто как кукловод в театре контролирует народ, не давая ему и шагу сделать без приказа”.

Я с этим не согласен. Если не давать людям жить и держать в страхе – королевство встанет. Люди будут бояться сделать лишнее движение и совершить ошибку, из-за чего прогресс остановится.

Года два назад я пытался донести это матери, но безуспешно. Она твердо убеждена, что процветающая страна – это та, где все идеальны. Где “картинка” важнее содержимого.

Какая же моя мать глупая. С нынешними порядками и законами, по которым любое неугодное королеве движение каралось смертью, королевство долго не проживет. Когда-нибудь точно случится восстание. То, что до сих пор никто не взбунтовался и не прекратил трудиться “на благо короне” – чудо, не иначе.

– Ты долго будешь мяться под дверью, Ронан? — голос матери заставил подпрыгнуть на месте.

Вдохнув и выдохнув, я взялся за ручку двери и вошел в покои. Поклонился.

– Вы меня звали, матушка?

– Давно уж! Почему так долго? — вокруг матери вертелись три служанки: одна поправляла прическу, вторая платье, а Дакха держала большое зеркало в половину своего роста. У нее сполз вниз рукав рубашки и я увидел синяки на загорелой коже. И как я не заметил их в ванной комнате?

“Как всегда” – подумал я и с сожалением оглядел остальных служанок. Синяков у них я не заметил, и слава Создателю.

– Нэнси долго возилась, — соврал я и скривился. Не хотелось сваливать все на Нэнси, но с ходу ничего другого я не придумал, а сказать правду о том, что просто не хотел идти было страшно.

– Стоит ее заменить, — мать вертелась перед зеркалом, досконально изучая отражение. – Она уже старая и делает все жутко медленно.

– Не надо! — неожиданно громко выпалил я и тут же замолчал, опустил взгляд в пол. – Она в преклонном возрасте. Прошу, можно она останется? Можно перевести ее на кухню или в конюшню…

Мое горло болезненно сжалось.

Если служанка становилась “непригодной” для одной работы, ее переводили на другую. Например, из камерсанток могли разжаловать в кухарки. Но Нэнси уже немолода, и суетиться на кухне или в конюшне ей будет намного сложнее. Для нее только смерть. Из замка ее ни за что не выпустят. Она знает имена королевской семьи.

Мать презрительно оглядела меня. Служанки тоже смотрели с удивлением, но увели глаза, стоило мне поднять голову.

– Зачем? Нэнси все равно скоро умрет, какая разница: на гильотине или от старости. — мать посмотрела на Дакху. Служанка подняла зеркало выше. Я заметил, как дрожат ее руки. – Ровно держи!

Я подошел и положил руку Дакхе на плечо. Она испуганно посмотрела на меня и отвела взгляд. Я мягко перехватил раму зеркала и чуть оттеснил служанку в сторону. Но она не отпускала.

– Господин Ронан, не нужно…

– Отпусти. — с нажимом попросил я и бедром оттолкнул служанку от зеркала. Оно и правда оказалось тяжелым: квадратное, толстое и с массивной золотой рамой. И как только эта хрупкая девушка держала его столько времени?

Служанка повиновалась. Опустила голову и отошла к окну.

– Принеси мне чай, — бросила мать и небрежно махнула рукой в сторону Дакхи. Девушка поклонилась и поспешно покинула покои. Про себя я отметил, что нужно будет отправить ее на кухню – приложить холодное полотенце к синякам.

– Зачем ты меня позвала? — повторил я вопрос, когда мать оторвалась от зеркала и присела на кровать, дабы выбрать, какое из разложенных на бархатном одеяле украшений ей надеть. Зеркало я опустил и поставил около стены у кровати; поправил ворот рубашки.

– Фокс сказал, что ты плохо справляешься с мечом, — не глядя на меня, бросила мать.

Я опешил. Фокс же сказал, что я сегодня молодец.

– Матушка, но Фокс сказал, что я справился хорошо. Я даже смог его ранить! — поспешил оправдаться я, но мать вскинула руку, заставляя меня замолчать.

– А перед этим ты все два часа ронял меч и еле как уворачивался от его атак. — голос матери источал такую злобу и негодование, что мне захотелось удавиться шторой. Краем глаза я заметил, что служанки застыли, не смея пошевелиться.

Я сжал кулаки.

– Но я же стараюсь!

– Не повышай на меня голос! — мать встала и ударила меня по щеке. Служанки охнули. – Ты совершенно не стараешься. Такой же недотепа, как твой отец!

На щеке остался красный след. Ощущений добавили тяжелые перстни на руке матери. Я приложил ладонь к лицу и посмотрел ей прямо в глаза.

– Я стараюсь быть хорошим сыном, но тебе вечно все не нравится! То я не так держу меч, то почерк у меня не идеальный! Чтобы я не делал – ты все коверкаешь и равняешь мои труды с землей!

Снова удар. На этот раз уже веером. Я отступил назад, и из-за этой слабости получил по второй щеке.

– Не смей пререкаться со мной, Ронан! О, Создатель! За что мне такой ребенок?! Это все дурное влияние твоего мягкотелого папаши! — визжала мать, продолжая лупить меня веером. Из носа потекла кровь, капая на чистую рубашку.

Служанки даже не пытались остановить королеву: понимали, что никакие их слова делу не помогут. Да и им достанется, если откроют рот.

Вот так всегда – скажешь правду, а тебя за нее побьют.

Держался я до момента, пока мне не прилетело в живот. Охнув, я сжал зубы и толкнул мать в грудь. Она потеряла равновесие и упала на кровать. Украшения со звоном попадали на пол.

– Прекрати! — Утирая кровь с лица, рявкнул я. – Если что-то не нравится – заведи другого сына!

Мать смотрела ошалевшими глазами. На лицах служанок я прочитал удивление вперемешку с гордостью. Это придало сил.

– Выметайся отсюда! — оправившись от шока, закричала мать и кинула в меня веером. Он с силой влетел в стену, даже близко не задев меня.

Я хотел выругаться, сказать все, что думаю о ней и ее правлении, но в покои вошла Дакха и, охнув от неожиданности и крика королевы, уронила чашку с чаем. Я обернулся, посмотрел на оцепеневшую и растерянную служанку, и прикрыл глаза. Мысленно досчитал до пяти и глянул на мать. Она так же сидела на кровати и сверлила меня убийственным взглядом. Я небрежно, как бы издеваясь, откланялся, и, схватив Дахку за запястье, вышел из покоев, громко хлопнув дверью.

– Как давно? — Я поставил служанку перед собой и заглянул в черные глаза.

– Что “давно”, господин Ронан? — опустив глаза, выдавила Дакха.

Я резко взял ее за локоть и задрал рукав платья. Все предплечье служанки покрывали лилово-фиолетовые синяки. Ближе к запястьям даже были видны красные полосы от какого-то вытянутого предмета.

– Это. Как давно это у тебя? - Уже строже спросил я. Кровь кипела от злости, и я сдерживался, чтобы не сорваться на Дакху.

– Неделю. Господин Ронан, ничего страшного, это.., — залепетала служанка, но я перебил ее.

– Это не ничего страшного. Живо на кухню прикладывать холодное полотенце. Потом зайдешь к лекарю, он обработает раны. — Я раскатал рукав платья и погладил служанку по запястью.

Дакха всхлипнула. Поклонилась и поспешила в сторону кухни.

Надеюсь, она не станет пренебрегать своим здоровьем и отложит дела на некоторое время.

Коридор, как мне показалось, преодолел в один шаг.

Как только дверь в мои покои закрылась, я осел по двери на пол и взялся за голову руками.

Что я наделал?! Я толкнул мать, какой ужас! Еще и накричал!

Мысли, как рой пчел, метались, и я не мог сосредоточиться ни на одной. Что будет дальше? Расскажет ли она отцу? Точно расскажет. Он разочаруется во мне, скажет, что “это не мужское поведение” и что я, как будущий правитель, должен быть “сдержанным и терпеливым”! “Она же твоя мать, имей уважение” – скажет он, смотря на меня с таким же осуждением, как и она.

Меня трясло как в лихорадке. Я нагрубил матери. Посмел пререкаться с ней! Я ужасный сын…

Но, с другой стороны, она этого заслужила. Она избивает и ругает всех, кто ей неугоден. Это же бесчеловечно! Могу ли я вообще звать ее человеком? Прожив с ней всю жизнь и видя ее в разных настроениях – гневе, печали, радости, я мог сказать, что человеком ее назвать трудно. Настроение у нее менялось часто и резко. Порой, сидя за обедом, я мог сначала слышать, что сегодня бешу ее меньше, чем обычно, а через несколько минут выслушивать, какой я отвратительный и ни на что не годный сын.

Нет, все таки человеком ее назвать нельзя. Она скорее змея, желающая проглотить как можно больше мышей.

– Нужно уходить, — оперевшись о стену и поднявшись, пробормотал я.

Пройдя в ванну, я сполоснул лицо холодной водой из таза, смыл кровь. Рубашку пришлось сменить: она испачкалась в крови. Переодевшись в точно такую же, я осмотрел покои. Что мне нужно? Деньги, они точно понадобятся.

Я заткнул за пояс мешочек с монетами, и, выглянув за дверь и удостоверившись, что в коридоре никого нет, закрыл дверь и подошел к окну. Распахнул ставни и глянул вниз – веревка, которую я привязал к карнизу неделю назад, была на месте. Засунув ботинки за пояс, я ловко перепрыгнул через подоконник и, наступая на выступы в каменной стене, спустился на землю.

Попасть за крепостные стены труда не составило: я давно прикарманил себе ключ от двери, ведущей в подземную галерею, что соединяла темницы, кладовые и склады с оружием.

В галерее было в разы холоднее, чем в замке или на улице. Свернув направо, я оказался в коридоре, вдоль которого по левую сторону тянулись тюремные камеры. Тут пахло сыростью и пылью, а еще грязью: обычные люди-то мылись редко, а преступники и подавно. Дни тут были похожи один на другой: сон на твердой койке из камня, холодные цепи, грязь вокруг и кормежка один раз в день. Где-то в глубине души мне даже было жаль запертых здесь бедолаг: они все-таки люди, да, совершившие тяжкие преступления, но все еще люди. Можно было бы им хоть какое-никакое одеяло или накидку выдать.

Стараясь идти в тени вдоль противоположной темницам стены и считая шаги, я вышел к массивной дубовой двери. За ней начиналась деревянная лестница, ведущая в переулок между Восточной сторожевой башней и помостом для совершения казни.

Осторожно ступая по скрипучей лестнице, я выбрался наружу и оказался в прохладном, немного освещенным солнцем переулке. Люк, из которого я вылез, заставил стоящими рядом ящиками. Обулся, не желая чувствовать под ногами раскалившийся от солнца булыжник, которым были выложены большинство дорог в городе.

Оглядевшись, не идет ли за мной кто, я выдохнул, шагнул на оживленную улицу и тут же затерялся в толпе.

Свобода. Как давно я этого ждал.

Люди толкались, какой-то мужчина очень красноречиво и неприлично ругался, разрубая шею курице прямо на прилавке; из пекарен доносился аромат свежей выпечки, люди пахли потом.

Город был поделен на четыре квартала: Книжный, Ремесленный, Торговый и Квартал Удовольствий. А точкой их соприкосновения являлся замок и окружающая его, как оборонительный ров, Большая улица.

В Книжном квартале располагались школа, библиотека, книжные лавки и лавки с письменными принадлежностями. В Кузнечном – мастерские ремесленников; Торговый квартал был самым богато украшенным, оно и понятно: располагался сразу за портом и был “входом” в город. Квартал Удовольствий же был самым грязным во всех смыслах: там находились публичные дома и таверны, ночлежки и даже один детский дом.

Нужды оглядываться и искать какие-либо ориентиры не было: много людей, смешанные запахи и нецензурная брань – я оказался на Большой улице.

Я поднял голову к небу: надо мной сгущались сумерки. И куда идти? Скоро ночь, и я не горел желанием оставаться на улице, мало ли какие люди по ночам шастают.

Поразмыслив, решил двигаться в сторону Торгового квартала. Нэнси рассказывала, что там есть вполне приличная таверна для приезжих. Денег я с собой захватил немного, на одну ночь должно хватить. А дальше буду думать по ситуаций.

Откуда-то сзади раздались крики. Обернувшись, встретился взглядом с Фоксом. Он смотрел на меня так свирепо, что мне снова захотелось удавиться шторой, которой под рукой уже не было.

– Господин, сейчас же вернитесь! — кричал он, пробираясь ко мне через толпу и расталкивая недовольно охающих людей.

Похоже, в коридоре все-таки кто-то был.

Я попятился, а потом перешел на бег, расталкивая всех на своем пути. Бежал не глядя – лишь бы подальше, лишь бы не поймали.

Один раз такое уже было: в шестнадцать лет я поссорился с отцом из-за того, что не захотел заниматься грамотой, и в знак протеста сбежал из дома. Искали меня добрых семь часов. В итоге нашли пьяного в Квартале Удовольствий в компаний таких же пьяных парней. Мне тогда ой как не поздоровилось, да и им тоже. Их обвинили в причинении мне вреда – на моем плече нашли синяк, который я получил, спрыгнув с окна спальни. Одного из парней даже повесили. Меня же избили и заперли в комнате на два дня.

Смешно: за синяк на моем теле повесили человека, и при этом собственная мать избила чуть ли не до потери сознания.

Мне совершенно не хотелось, чтобы это повторилось. Я до сих пор помнил, как корчился на полу от боли, а Нэнси прикладывала к синякам холодное полотенце.

Сердце громко стучало, в боку кололо, но я не останавливался. Бежал так, как в жизни не бегал. Направо, налево, потом снова направо… Я запутался и совершенно не понимал, куда бегу, но это было и не важно. Я сносил с ног людей, но продолжал бежать, кидая за спину невнятные и утопающие в шуме улиц извинения.

– Смотри по сторонам!

Я чуть не потерял равновесие. Отпрянул и посмотрел на стоящего передо мной человека. Он явно был корабельщиком: льняная мятая рубашка, свободные подвязанные веревкой штаны и высокие сапоги, в которые эти штаны были заправлены. Так незамысловато одевались выходившие в море люди.

– С дороги! — огрызнулся я и огляделся, ища взглядом пути отступления. Сзади слышались крики Фокса и еще нескольких стражников.

На меня потихоньку накатывала паника: куда бежать? Даже если мне удастся спрятаться – это ненадолго. Фокс не успокоится, пока не найдет меня.

Пихнув матроса в грудь и тем самым освободив себе путь, я уже собрался бежать дальше, как почувствовал руку на плече. Меня дернули назад и сжали предплечье, не оставив шанса вырваться.

– Э нет. Ты чего тут бегаешь людей с ног сбиваешь? — корабельщик говорил строго, но не угрожающе. В его голосе я слышал любопытство.

– Не твоего ума дело. Пусти сказал! — я нахмурился, дернул рукой, но незнакомец только крепче сжал мое предплечье, так, что стало больно.

Он оглянулся по сторонам. Задержал взгляд на ком-то и присвистнул.

– Надо же! От королевской гвардии убегаешь?

– Пусти, ну пожалуйста! — я дергал руку и оглядывался ему за спину. В опасной близости от нас в толпе маячила рыжая макушка Фокса.

Колени задрожали, а к горлу подкатил ком.

Не хочу возвращаться.

– Господин! — звали меня стражники. Их голоса били по ушам как колокол, объявляющий, что время казни пришло.

Я с мольбой в глазах посмотрел на корабельщика. Вытащил из-за пояса мешочек с монетами и протянул ему.

– Вот. Забирай все, только отпусти!

Корабельщик глянул на мешочек без особого интереса. Несколько раз подкинул в руке и вернул мне.

– Мое молчание стоит дороже.

– Господин! — За плечом корабельщика показался Фокс. – Вот вы где, мы Вас потеряли! Почему этот человек прикасается к Вам? – Фокс оттащил от меня корабельщика и стал допрашивать.

Я округлившимися от ужаса глазами наблюдал за их перебранкой секунд пять, потом развернулся и кинулся в толпу, расталкивая всех на своем пути. Позади снова услышал ругань Фокса и топот нескольких пар ног.

Бежать.

Куду угодно, но бежать. Лишь бы подальше, лишь бы не поймали.

Внимание привлек бриг. Давухпарустный торговый корабль одиноко стоял в самой правой части порта – там, где выгружались торговые иностранные суда. Кого-то на борту я не разглядел, а потому резко свернул вправо, чуть не свалившись в воду с мокрого и скользкого причала.

Взбежав по сходне, я, осмотревшись, не придумал ничего лучше, чем спрятаться в трюме.