Штопанная жизнь. Часть первая. Петля

В тот день, когда всё началось, я вернулся домой рано, часа в три, наверное. Со швейной фабрики, где идиоты испортили срочный заказ для важного клиента: костюмы аниматоров к открытию детского патриотического центра. Вместо «истребителей», которые должны были показывать воздушные бои Второй мировой, Афгана и Сирии, сшили какое-то блёклое убожество, больше похожее на криво заштопанные воздушные шары. А на вопрос «как так вышло?» только развели руками: мол, ткань такая попалась.

До этого дня почему-то всегда попадались нужные и ткань, и лекала, и фурнитура, и руки у швей были приделаны туда, куда надо, причём даже правильной стороной. Я ехал домой за документами — Славка обещал сегодня закинуть оригинал договора с поставщиком ткани. Они подписали его позавчера, поставка была в день подписания — меня в области знали, как и тех, кому я организовывал «посиделки», хотя этого слова старые заказчики не любили. Лучше уж «междусобойчики». Надо было глянуть договор, чтобы понять, кто купит новую ткань, я или поставщик. И Славке стоило бы опять напомнить, что офис, пусть и не такой большой и понтовый, как раньше, у нас всё ещё был, и документы полагалось хранить там, а не возить ко мне домой. Да, Петля душит. На том стоим. Петля — это я, меня зовут Михаил Петелин. В школе звали Михой или Петлёй — то ли за фамилию, то ли за характер. Я из тех упрямых придурков, которые, вцепившись в идею, не отпускают её, пока не доведут или до победного конца, или до полного краха. А ещё я всегда, с самого детства, был внимательным и очень придирчивым к деталям. «Петля душит» — так про меня говорили ещё задолго до того, как появился термин «душнила».

Открыл дверь своим ключом, вошёл в прихожую. Тихо. Алина, жена, должна была быть дома, её розовый Мини-Купер стоял за воротами. Странно, вроде бы в салоне собиралась быть сегодня? У неё бизнес шёл примерно так же, как у меня: постоянные клиентки, всё чинно и размеренно. Но ей не нравилось, динамики хотелось, драйва, как она говорила. Или тех цен за услуги, что были в начале двухтысячных. Но отказывалась понимать русский язык, на котором я объяснял ей, почему конкретно сейчас нельзя было оставлять такие цены за мелирования и прочие пилинги. Времена изменились, люди тоже. И схемы, работавшие раньше, стали слишком очевидными и опасными. Даже загородные рестораны, стоявшие целыми днями пустыми или полупустыми, давно перестали сдавать невероятную выручку. Но Алина как-то умела, кажется, отключать мозг, когда ей это было удобно. Везёт же некоторым.

Мне так не везло. И семья была, наверное, единственным аспектом, где почему-то не работали ни наблюдательность, ни фантазия, ни настойчивость. Вернее, они работали раньше, а потом как-то перестали. Сошли на нет, как и многое другое. Хотя, наверное, что-то похожее на внезапное отключение некоторых долей мозга было и у меня. Я будто бы сам запрещал себе видеть определённые вещи, замечать какие-то детали. Где-то супер-способности Петли должны были дать сбой. Они не сбоили при переговорах с такими людьми, от которых стенд «Их разыскивает милиция» дрожал и потел. Не подводили при общении с полицейскими и военными начальниками под большими звёздами. Провели через драки, поножовщины и стрельбу. А тут вот как-то...

Мысли об этом отвлекли от того, что в ближнем переулке по пути к дому на глаза мне попался спортивный Лексус не самого ходового и распространённого пурпурного цвета. Таких в городе, как Слава говорил, штук пять всего было, он как раз себе пятый и купил. Видимо, кто-то пригнал себе шестого. Надо будет подколоть его, что на ширпотребе ведь катается теперь: шесть таких машин на всю Тверь — это же ужас!

Никогда не понимал этого вещизма. И сам катался на Додже Рам, том здоровенном пикапе, на котором вышивал по американским степям Корделл Уокер, проповедовавший правосудие по-техасски. Ногами. Мы всей семьёй с удовольствием смотрели этот сериал, помню. Первой семьёй, с папой и мамой. Той, похожую на которую я так хотел сделать свою. Я и машины эти две одинаковые купил потому, что отцу пикапчик очень нравился. Он тогда уже болел. И я старался чаще радовать его, а это с каждым месяцем удавалось всё хуже. Но когда он увидел, вернувшись в день своего рождения со службы, во дворе два одинаковых американских самосвала — разулыбался, совсем как в моём детстве. Оно того стоило. А с номерами на них помог Славка. Цифры 696 и 969, 69-ый тверской «регион», и буквы, три «Анны». Они, по-моему, стоили почти столько же, сколько машины. Но денег я считать не любил и плохо умел, особенно в части того, что касалось семьи. Отец прожил ещё целых полтора года. Свой пикап я продал. Ездил с тех пор на том, который остался от него, как память. И слишком часто слышал от жены, что сам такой же баран, как тот, что был там на капоте, потому что нормальный давно бы уже поменял эту рухлядь на что-то приличное. Я не спорил с ней. Я никогда с ней не спорил. И Додж возил меня по-прежнему, уже десятый год. Самому ему было двадцать два. Он на четыре года был старше Петьки, нашего сына.

Она была красивая, лёгкая, эмоциональная и яркая, моя Алина. Полная противоположность такому зануде, как я. Родом я из Тверской области, из тех мест, где между деревнями десятки километров лесов и болот, а до ближайшего приличного магазина — часа полтора-два на автобусе, если вам повезёт его дождаться. Но я там автобусов тогда почти не запомнил. Вроде, были лупоглазые оранжевые 677-ые ЛиАЗы с самым тёплым местом за кабиной водителя, «на колесе», и не менее лупоглазые 672-ые ПАЗ-ики. Мне всегда казалось, что они похожи на заведующую детским садом: у них над фарами были прямоугольники радиаторных решёток, будто очки над глазами поднятые. Эмма Васильевна, заведующая, всегда так поднимала, прежде чем начать орать. А орала она часто. Если добраться до райцентра, оттуда можно было уехать в Калинин, в цирк или театр, на красно-белом «Икарусе». Но их я не любил: в них постоянно укачивало и чем-то воняло: не то пластиком, не то соляркой, не то ещё какой-нибудь химией. Химию, кстати, я тоже не любил. Но уже не там, где родился. В деревне под Бежецком её не было. История и всякие старые сказки и старушечьи страшилки были, а вот химия и прочие точные науки, кажется, как-то не прижились.

Мы познакомились с Алинкой на одном из мероприятий, которые проводило моё агентство. Она была в составе танцевальной группы. Тогда это означало совершенно другое, не то, что в девяностых. Ну, я, по крайней мере, был в этом уверен. Или уверял сам себя. И как-то завертелось. И вертелось почти двадцать лет. Половина жизни, которую, наверное, можно было бы провести как-то иначе. Но я ни в истории, ни в личной жизни сослагательных наклонений не терпел. И бился до последнего: работа, заработок, бизнесы — всё это было не для меня. Для Алины и Петьки. И жили мы с ней последние года три вместе исключительно из-за той самой проклятой особенности — доводить любое дело до конца. Каким бы он ни был.

Я прошёл в комнату, глянул, но жены не увидел. Заглянул в другую, там тоже было пусто. Проходя мимо одной из ванных комнат, заметил, что дверь приоткрыта, словно кто-то только что вышел и не закрыл до конца. И пар внутри. Я бросил взгляд внутрь, и тот застыл вдруг, будто на гвоздь напоролся...

Там, в деревне, где я родился, мы с мамой и папой прожили недолго, три года. Они каждый день ездили на ржавом РАФике-2203 в соседнее село, в Сукромну. Там был, как папа говорил, забазирован колхоз «Красный льновод», где он и работал. Вернее, как тоже сам говорил, «служил». Мама была там не то бухгалтером, не то счетоводом — я тогда не вникал. Я и потом, признаться, не вникал. Когда мне исполнилось три, отца перевели в Бежецк, технологом на льнокомбинат. Он был не менее дотошным, чем я, и не то из-за этого, не то ещё по какой-то причине, его успехи отметили переводом в райцентр, который считали льняной столицей Калининской области. Да, Твери, как и химии, тогда ещё тоже не было. Или уже не было? Короче говоря, именем всесоюзного старосты, дедушки с благообразной бородкой и трудной судьбой, город и область звали в этом промежутке между отнятием и возвращением исторического названия. В долгом промежутке.

Историю и литературу я любил с раннего детства, и слушать, и читать, поэтому, наверное, и получалось выдумывать всякие разные штуки быстрее и куда оригинальнее других ребятишек. Об этом мне регулярно напоминала мама, с улыбкой рассказывавшая о том, как я в тихий час увёл целую группу детского сада в лесок за хилым штакетником в поисках Лешего. Ну, того здоровенного пня из мультика, который ещё с бабой Ягой ссорился и глуховат был. Про нахального домовёнка тогда раза три, кажется, за лето, показывали по телевизору, вот я и решил посмотреть на лесного хозяина вблизи. Уж больно места похожими показались. В наградном «Рубине», цветном! Отцу подарили за какие-то показатели. Я спрашивал у него тайно, что же такого и кому надо было показать, чтоб подарили целый телевизор, но они с мамой только хохотали до слёз и ничего не рассказывали. И не могли объяснить приставучему мне, какой балбес догадался назвать чёрный телевизор «Рубином»? Все же знают, что рубины красные. Ну, те, кто книжки и сказки читает, те точно знают. Отец знал абсолютно всё про лён и продукцию из него, говорить на любимую тему мог часами, очень интересно. Но загадку названия телевизора раскрыть мне тогда так и не смог.

Алина стояла на кухне у раковины в домашнем халате.

— Ты чего дома? — спросила она, не оборачиваясь. — Ужинать будешь?

На второй фразе привычный суховато-усталый тон ей удался вполне. Но мой мозг будто бы продолжал на повторе прогонять первую. В которой ему что-то не нравилось. Вернее, он-то наверняка точно знал, что именно. И сильнее всего его раздражало то, что весь остальной Михаил Петрович Петелин опять «пошёл в отказ», отрицая очевидное и очеслышное.

Я потряс головой, будто надеясь унять его. И сел за стол. На котором была одна чашка с кофе. А напротив неё — кружок от второй. В чашке был чёрный. Алина никогда не пила без сливок. Память, тряси, не тряси, продолжала работать чётко, как в юности. Выдавая одну картинку за другой, заботливо подсвечивая даты. Много дат и много картинок. А под конец удивила, показав старый фильм с Брюсом Уиллисом. Один из моих самых любимых. Очень неожиданно.

— Миш, ты чего опять озяб? Я говорю, кушать будешь? — Алина повернулась от раковины ко мне. К лесу, так сказать, передом. «К лесу» потому, что в голове шумел именно он, тёмный ночной еловый лес. Предгрозовой.

«Миш». Не «ты», не «супруг», даже не «Петелин», ишь ты. Первый раз за год по имени назвала, как раньше. И «кушать», а не «есть» или «хавать», как обычно говорила в последнее время.

— Ну чего ты молчишь, а?..

И голос дрожит. Не притворно и не наигранно, по-настоящему. Давно, очень давно такого не было. Почему же именно сейчас и вот так? «Именно мне и вот так больно?», как говорил один конферансье. Ну почему же такой фарс, такой Голливуд? Ведь один в один же как в кино, а я так не люблю всех этих кинематографических сцен. Видимо, профессионально деформировался за время организации «междусобойчиков» с регулярным риском для жизни и здоровья.

— Он в шкафу или на террасе? — не своим голосом спросил я. Точнее, своим, конечно же, но к ситуации не подходившим ничуть. Тут бы руки заламывать, стенать и голосить, наверное. Не знаю, вот уж где не ожидал водевиля, так это дома. Не был готов, надо же. Пожалуй, первый раз со мной такое.

— Кто?! — почти убедительно воскликнула Алина.

— Не знаю. Тот, кто пил чёрный кофе, кто мылся в душе, — продолжил я говорить мёртвым голосом.

— Ты со своими квестами вовсе спятил, Петелин?! — она сложила руки под грудью.

Раньше мне очень нравилось, как она сердится. Пока она этого не поняла и не начала сердиться слишком часто. И это перестало мне нравиться. Потом стало раздражать. И недавно даже раздражать уже перестало, вроде бы, но, кажется, опять начало́ только что.

— Ты совсем больной со своими маниями?! Какой душ, какое кофе?! — то, что лучшая защита — нападение, она знала, наверное, с самого детства. Как и я, хотя родились и выросли мы в разных местах. Правда, одной и той же области. А в ней везде, в каждом районе было принято нападать первым.

— «Какой». Кофе мужского рода, — привычно вырвалось у меня. В миллионный раз. Но она постоянно забывала, а я каждый раз напоминал. Раньше мы над этим вместе смеялись. Потом она начала обижаться, а после — злиться. Как и сейчас.

— Да мне плевать, мужского оно рода или ещё какого! Ты чего тут начинаешь, Петелин?! Ты меня хочешь в чём-то обвинить?

Она выставила ногу и вскинула голову. Красивая, конечно. Но красота в жизни не главное. А я слишком поздно это понял.

— Тебя — нет. Я вообще никого не хочу обвинять. Я хочу увидеть того, кто пил чёрный кофе и мылся в ду́ше, — привычным уже безжизненным голосом ответил я.

— Ты параноик! Я пила чёрное кофе, я! Давление у меня упало, понимаешь? Решила, что без сливок быстрее поможет. И мылась в ду́ше тоже я! — закричала она, ткнув маникюром в полотенце на голове.

Но я слишком долго её знал. И ещё дольше учился примечать зачем-то всякие мелкие детали. Именно поэтому меня с удовольствием брали в команды «Что? Где? Когда?» и «Брейн-ринг» в школе и универе, и поэтому на ставших модными не так давно квестах те, кто были со мной, побеждали почти всегда. Но у любой медали две стороны. Где-то при́было, где-то у́было, как мама говорила. В моём случае у́было везде. И замеченные мной детали вряд ли сулили победу. И была ли мне нужна победа, я ж ни с кем не воевал и не соревновался?

— У тебя сухие волосы, Алин, — бесцветно сказал я. — И сиденье унитаза вряд ли подняла ты. И брызнула мимо тоже не ты, я надеюсь.

После недавнего курса ботокса она жаловалась, что мышцы лица совсем не слушались. Зато кожа была гладкая и подтянутая, когда следы от уколов сошли. Я смотрел на жену и не знал, грустить или радоваться. От того, что подвижность в мимических мышцах у неё восстановилась. От того, что снова оказался прав. От того, что игры, которыми я считал последние пару лет нашу семейную жизнь, очевидно, закончились. Очень сильно, остро захотелось зажмуриться и вернуться в детство. Где живы родители, где утром за окнами гудят не машины, а коровы, отправляясь на выпас. Где самые сложные и тревожащие вопросы — что дадут в садике на завтрак и получится ли сегодня сбегать на пруд.

В Бежецке я пошёл в первый раз в первый класс, но во вторую школу. Как узнал, помню, едва ли не до слёз расстроился. Не могли что ли первую найти? Что за наплевательское отношение к деталям? Но увидев старинной, довоенной постройки здание из красного кирпича, красивое и какое-то даже торжественное, величественное, немного успокоился. Тем более узнав, какие страшные истории ходили про первую школу-интернат в доме бывшей старой богадельни. В школе было весело. Наверное. Многим, но не мне.

Поэтому когда во второй класс я пошёл не во вторую школу, и не в Бежецке - уже не расстроился. Был уверен, что хуже ничего случиться уже не может. Потом долго сам над собой смеялся за эту уверенность. Без радости, правда, без огонька. Радости тогда вообще как-то было негусто, и не только у меня лично. То, что творилось вокруг, то, что показывал старый «Рубин», начинавший рябить и заикаться на выпусках «Последних известий», было чем угодно, только не радостью. Особенно для жителей Твери и Тверской области, появившихся внезапно вместо города Калинина и Калининской области по решению какого-то гундосого седого дядьки со сломанным носом. Папа тогда говорил, что этот, из Свердловска, всем даст жа́ру. И добавлял свою непременную поговорку: «штопаный рукав»!

Четырнадцатая школа была в десяти минутах ходьбы от нового дома. Правда, шёл я обычно до неё гораздо дольше, потому что всегда отвлекался на что-нибудь, чего другие и не замечали: то снегири на рябине зимой, то радужная бензиновая плёнка на луже, то радуга. Мама всегда говорила, что Миша очень рассеянный. А Миха-Петля наоборот был очень собранным. И собирал всё: картинки, образы, истории, слухи и запахи, будто копил их зачем-то. Дом, кстати, новым тоже не был. Старым был, притом очень. И историями оброс за свою долгую жизнь очень густо. Всякими.

В том доме в войну жил Ясинский, бургомистр Калинина, штабс-капитан армии Колчака, ставший подполковником Вермахта. Его биографию я изучал в старших классах, поражаясь и привычно додумывая некоторые детали. Потому что того, что выдавали архивы и редкий в ту пору интернет, никак не могло хватить для понимания того, почему русский дворянин, дававший присягу Родине, царю и отечеству, стал коллаборационистом. В учебниках моего времени вообще мало чего было понятного. Как и в стране в целом.

Школу закончил как раз на "рубеже эпох", как громко говорили по телевизору. Старый «Рубин» давно превратился в элемент декора, после того, как у него внутри что-то звонко бумкнуло, затрещало и завоняло всю комнату горелой проводкой. Отец, из главного технолога Тверской швейной фабрики превратившийся в замдиректора по производству, купил новый, японский. Тот показывал гораздо ярче и чётче, хотя мне всегда казалось почему-то, что за яркими картинками и громкими словами скрывалась странная и страшная муть. Похожая на то, что можно было увидеть за окном комнаты, выходившим на проспект Чайковского. Или из комнаты родителей, там окна выходили во двор. В своё окно я видел, как из одной проезжавшей чёрной BMW отстреливались от двух других, мчавшихся следом. Белым днём, посреди города. Окна в комнате родителей приходилось стеклить заново пару раз за год. Если не шальная пуля, то взрыв машины кого-нибудь из соседей. Дом считался очень престижным, хоть и был овеян жуткими тайнами. Но в него в те годы заезжали и люди соответствующие, просто их тайны были свеже́е. Правда, жили недолго. Люди. Тайны многих из них до сих пор на слуху́ у тверичан.

После школы я учился на юриста в ТГУ, Тверском государственном универе. Не потому, что мечтал о карьере адвоката или судьи — просто родители настояли. «Юрист всегда при деле, — говорил отец. — Закон есть закон. Ну, может, не сейчас, но когда-то он же должен восторжествовать, штопаный рукав! Вот тут-то ты и заживёшь по-людски сам, и другим поможешь!». Пока учился, совмещал на старших курсах с работой на фабрике у папы. И ещё много с чем. Получил диплом, как тогда говорили «лучше синий диплом и красная морда, чем наоборот». Устроился было в одну контору юрисконсультом... и через три месяца плюнул. Платили копейки, а работы как у про́клятого. Зато рекламные агентства тогда предлагали в три раза больше за работу куда более интересную, чем составление исковых заявлений и запрос сведений из ЖЭКов и архивов. Так я и стал рекламным агентом.

Довольно скоро выяснилось, что у меня неплохо получалось. Живой ум, развитая фантазия, умение находить если не общий язык, то хотя бы общие темы для разговора с клиентом, очень помогали. Как и способность найти компромисс там, где нормальный человек уже давно послал бы всех подальше. Я как-то сразу понял, что посылать, дальше или ближе, кого ни попадя в Твери — дело очень рискованное. У меня перед глазами было достаточно примеров. И как-то так само собой получилось, что про Петлю узнавали друг от друга разные люди, занимавшиеся бизнесом и не только. А я получил, хотя всё-таки скорее заработал, важное конкурентное преимущество. Не только я знал людей. Их в Твери и области тогда все знали, если не в лицо, то по именам и кличкам точно. Люди знали меня.

Организация мероприятий — event, как это теперь модно называть — захватила, затянула с головой. Открытия магазинов, корпоративы, промо-акции, дни города... Я был везде и сперва даже всем: сам раздавал флаеры на морозе, таскал и вешал баннеры, договаривался с типографиями и швейными цехами, искал артистов и ведущих. Наверное, это тоже как-то положительно характеризовало меня перед крайне, невероятно проблемными клиентами. Теми, кто за краткий срок стал обладателем невероятных денег и власти. Которые в любое мгновение могли смениться либо сроком значительно более продолжительным и на развлечения скудным. Или огромным куском гранита-мрамора в Дмитрово-Черкассах, на крупнейшем городском кладбище. Наверное, оно тогда крупнейшим и стало.

Но как бы то ни было, у меня получалось. Или просто везло, или помогала та странная способность подмечать детали и обдумывать всё внимательно. Из-за неё, кстати, тётка-педиатр в Бежецке напугала как-то маму, сказав, что мальчик ваш, судя по всему, аутист. Это сейчас все смотрят сериалы, читают книжки, терпимые и толерантные. Тогда же было всего две категории: нормальный и дебил. А вот дебилы уже делились на какие-то степени или разряды, я не вникал.

Истории и байки о том, какие «шторы вешал Петля», «ну, тот, который Хромому поминки устроил, а Сивому сперва свадьбу, а потом тоже поминки, да ещё круче, чем свадьбу!», ходили по городу и району. Я уже не раздавал на морозе листовки и не лазил по столбам со строительным степлером. У меня даже офис появился. Потом «подтянул» Славку Каткова. Мы в одном классе учились, а потом и в одной группе универа. Он был финансистом, я креативщиком и организатором. Дела пошли в гору. Я брался за всё: печать, пошив униформы, карнавальные костюмы, декорации. Слава вёл бухгалтерию и общался с представителями клиентов уже на этапе заключения договоров. Работали мы отлично, как часы без кукушки, не стараясь привлекать лишнего внимания — нам и того, что было, хватало. Ну, вернее, мне хватало, не Славке. У него вообще была одна особенность. Прозвище «Откат» он получил не просто по фамилии и наследству, а по зову души, если можно так сказать. Если была хоть призрачная возможность срубить лишнего — он срубал. Договорился с типографией на сто тысяч, клиенту выставил сто двадцать, разницу — в карман. Я знал, но закрывал глаза на все его бесконечные «леваки», «боковички» и прочие «тоси-боси». Все так делают, говорил я себе. Бизнес же, ничего личного. Тем более кому, как не Славке, было во всём этом разбираться? Его отца, дядю Серёжу, который очень хорошо и плотно сидел на Советской, 11, в городской администрации, «Откатом» уже давно никто не называл, но исключительно из вежливости или опасения. Дядя Серёжа уже тогда был для всех Сергеем Леонидовичем. А через пару лет стал им и для меня, когда перебрался из 11-ого дома в 44-ый по той же улице, в Правительство области.

А потом бюджеты ушли в интернет. Мероприятия стали заказывать реже, суммы бюджетов делались всё меньше. Мы держались на плаву за счёт старых клиентов и моей способности выкручиваться из любой ситуации, но с каждым годом становилось всё хуже. Славка постоянно нудел, что даже постоянные заказчики отказывались вести переговоры с ним, требуя на встречи только меня. Дескать, «Петля по-старому умеет». Я только плечами пожимал. И ездил, договаривался, предлагал, выдумывал, организовывал и проводил. И почти не переживал, что обороты упали — мне хватало. Алинке не хватало, и Славке тоже. Я же считал, что за нервную, «сложную и напряжённую», как в законах писали, работу заслужил себе досрочную пенсию. У меня был дом на улице Освобождения, который нам на свадьбу подарил один из постоянных клиентов, почти друг. Были машины, у меня и у жены. Мы пару раз в год летали отдыхать, хотя последние два года она летала без меня. Во-первых, я и не уставал особо, чтоб тратить столько на отдых, а во-вторых... были причины. По тем же самым причинам мне было проще задерживаться на работе, читая там книжки, смотря сериалы или играя в какую-нибудь ерунду, типа танчиков. Дела шли, требуя моего участия крайне редко и очень ненавязчиво. От пары-тройки бизнесов приходило или, как Слава говорил, «капало» регулярно, чем не пенсия? Мечта. Была.