Штопанная жизнь. Часть вторая. Узел

— Ты чего, Миш? — ахнула Таня. А бабка опять едва не за шиворот меня подхватила, как и умудрилась, с её-то ростом?

— Хватай его, Танюха, да потащили. Я всё никак запомнить не могу, что он недавно совсем, как и держится-то ещё... Тяни в парную прямиком его!

Я вольностей себе не позволял. Бывало, сам видел такое, мужики в подпитии начинали, как мама говорила, кобениться: вырываться, руками размахивать или ногами упираться, мешая тем, кто хотел привести их в более сообразное состоянию место и положение. Домой, например. Или в вытрезвитель. Так вот я ничем и никуда не упирался. Даже в меру сил помогал, переставляя ноги, ставшие вдруг весить неожиданно много. И голову наклонил, когда товарищ Круглова предупредила, что притолока низкая. Не учёл только того, что низкой она была для них, тянувших меня. Для Михи Петли это не притолока была, а чёрт знает что. Потому что приложила она меня по голове так, что аж искры посыпались из глаз. Но, удивительно, стало, вроде бы, чуть легче внутри черепа. Может, треснул? Стравил давление?

— Твою-то... Ты всю избу мне рогами развалишь, лось! Тьфу ты, прости, Мишаня, баушку! Не то я в виду имела, нету рогов-то у тебя, — зачастила она, когда я едва не оторвал её от земли, подняв руку, чтоб потереть будущую шишку на темени. В том, что шишке — быть, сомнений не было никаких. Во всём остальном не было никакой уверенности.

Слева заглядывала в глаза бледная Таня. В этом сомнений быть не могло тоже. Да, я очень давно её не видел. И последний раз смотрел на её фото в ориентировке, когда сам подавал в розыск. Но Кирюхина Танюха тогда как в воду канула. Да, эта женщина очень отличалась от невесты друга. Но это была она. Я помнил вот этот встревоженный взгляд, такой похожий на Светин. Мы с Кирюхой, бывало, заставляли их так смотреть на нас. И — да, чаще всего лёжа в это время под капельницами. Я точно помнил этот её голос. В какой-то книжке читал, кажется, что в человеке может поменяться всё, но голос не изменится. Он был абсолютно таким же, каким она смеялась на устье Тьмы. Каким пела на наших вечерних посиделках у костра, когда искры, отрываясь от лепестков пламени раздваивались: одни летели к звёздам чёрного ночного неба, а другие — на тот берег Волги по антрацитовой тихой поверхности воды. Я даже запах её вспомнил, чего уж совершенно точно от себя не ждал. Но это была Танюха. Ей было девятнадцать, когда... Теперь, выходит, сорок. И всех тех хреновин, какими пользовалась Алина для того, чтобы обмануть время, она явно не применяла. И выглядела на свой возраст. Ну, может, чуть моложе. Никогда не умел определять женский возраст "на глаз", а в наш век торжества химии и косметологии — и подавно.

— Сколько там натикало, Тань? — старуха подвела меня к какой-то лавочке и двинула плечом в грудь, как-то неуловимо подставив ногу позади моей. И я плюхнулся на задницу, не успев ни удивиться приёму боевого самбо, ни подумать о том, где её платок, берет и пальто.

— Сто десять, баб Дунь, — отозвалась Таня. Расшнуровывая мне правый ботинок.

— Хороший парок, самое то. По столу что?

— Готово, в предбаннике втором стоит, который к лесу, — донеслось снизу.

— Умница ты моя. Милое дело ему будет после баньки-то там посидеть. Перекусим, трахнем по маленькой, глядишь и отпустит его. Хоть чуток-то должно...

Воодушевления бабки, что под эти слова пыталась выудить меня из куртки и толстовки, я не разделял. Но со старшими привычно не спорил. Стараясь не думать о предбаннике, который "к лесу передом". И о бабушке с внученькой, дорогих и ответственных товарищах, что с завидной настойчивостью пытались избавить меня от верхней одежды. Хотелось бы надеяться, что только от верхней.

— Так, хорош. Мишаня! Миша-а-аня! Смотри: вон там белое — это простынки. Вон там, где ручка на стене, на сучок липовый похожая — это парная. Мы пойдём с Таней переоденемся, а ты дуй сразу внутрь. Смотри только мне, там дверь-то ещё меньше, ниже наклоняйся! И так чуть весь дом по брёвнышку не разнёс баушке!

Я кивал, давая понять, что слышу, и носом водил вслед за бабкиным морщинистым пальцем, который выдавал рекогносцировку. Отдельно, но как-то неуверенно, отметив ровный, дорогого вида, тёмно-бордовый лак на ногте.

Они вышли. Я остался один. Комнатка "два на три" от силы. В левом от меня торце — дверь, за которой скрылись "товарищи". Справа — та, ручка на которой была из сучка, как у нас в детстве, в деревенской бане. И форма, кстати, очень похожая. Либо у всех на свете дверных ручек в парных была одинаковая форма, либо... Либо у Петли снова катастрофически не хватало данных для анализа. Значит, нечего было и мозги мучить. А попариться, особенно снаружи — очень своевременно. Вот и пойдём, Миха. По старой схеме: поднял ногу — сделал шаг.

Я снял джинсы, футболку и трусы, сложив всё аккуратно на краю лавки. Подхватил верхнюю простыню из стопки лежавших на другом краю. Большая оказалась, не полотенце, каким только срам прикрыть, с большим разрезом на бедре. Обернулся по-римски, оглядел стены, нашёл на правой, у самого входа в парную, вешалку с крючками, на которых висели войлочные банные шапки, всякие. Подошёл и присмотрелся. Отдельно порадовавшись тому, что пусть не критическое, но хотя бы оценочное мышление, кажется, начинало функционировать. Выбрал одну из серого войлока, что формой напоминала папаху, да ещё с красной лентой наискосок. Натянул, став, наверное, похожим на патриция, что спёр головной убор у Чапаева, и шагнул в дверной проём. Опасливо согнувшись едва ли не вдвое, потому что, надевая шапку, ощутил, что шишка налилась хорошая, большая. Как и вправду только дом не уронил?

Внутри было тускло и сухо, но жар стоял такой, что аж зябко стало. Так бывает, когда в сильно натопленную баню сухим в первый раз входишь. Правда, насчёт "натопленной" оставались сомнения. Тут, наверное, ТЭНы работали, а не дрова. Дымком, привычным и ожидаемым, не пахло. Вообще ничем не пахло, ни травами, ни квасом, ни пивом, каким так любил поддавать Кирюха. Он вообще его любил. И поддавать тоже. Они, бывало, лаялись на этот счёт с Танькой. Но каждый раз ссора заканчивалась обниманиями, поцелуями и смехом. Как у нас со Светой, только без ссоры.

Резонно решив не лезть сразу на верхний полОк, сел на первый ярус. Осмотр помещения показал, что смотреть тут особо и не на что: комнатка едва ли не меньше предбанника, ни печки, ни трубы. Даже ошпариться не обо что. А, нет, вон, в углу что-то типа каменки стоит. Но, кажется, электрическое. Значит, шутила бабка, когда опасалась, что электропривод сидения её "дёрнет", пользуется дарами прогресса. А вот интересно, там, в сказках, было, вроде: "накормить, напоить, в бане попарить". И я с детства удивлялся — какой дурак на сытое брюхо париться ходит? Тогда ещё не зная, что "сказка — ложь, да в ней намёк". Интересно, а сейчас какой именно? И какой урок должен буду вынести я, очень условно говоря "добрый" молодец, из всей этой заварухи? Ну, если меня сегодня не сожрут, конечно...

Дверь в парную открылась, чуть слышно скрипнув. Я сидел, уперев локти на колени, и лишь чуть повернул голову. Увидев, как в парную проскользнули две светлых тени.

— Ну как тут? — деловито осведомилась баба Дуня, шустро взлетая сразу на второй полОк, правее меня, ближе в тому, что напоминало каменку.

— Нормально, — вежливо ответил я.

— Танюх, как на второй заход пойдём, захвати третий сбор, чтоб поддать. Зябко что-то, — и товарищ генерал-лейтенант изволила поёжиться под простынёй. И поправить шапку из серого и белого войлока, по форме напоминавшую царскую корону.

Таня только кивнула. Она сидела слева от меня, ближе к выходу. В такой же белой простыне и самом обычном банном колпаке, без изысков. С закрытыми глазами.

Мы посидели какое-то время и вышли, оставив бабку, что сварливо велела "плотнее дверь-то прикрывать, чай, не в городе у себя!". В предбанничке обнаружился складной столик с, преимущественно, напитками и какими-то нарезанными овощами.

— Давно её знаешь? — задал я Тане вопрос, который мне почему-то показался самым важным. Или тем, задать который было проще всего.

— Двадцать первый год. Она меня спасла тогда, Миш.

Таня, которую я помнил совсем другой, склонилась над столиком, вытащила откуда-то из-под него графинчик. Кивнула мне вопросительно, но реакции не дождалась. "Начислила", как Кирюха говорил, "по писярику".

— Я очень долго ждала тебя, Петля. Я не знаю, чем дело кончится, и что скажет баба Дуня. Но я всё это время верю. Верила, верила, верю... Эта вера — всё, что у меня есть. А ещё память, Миша. Но этого мало, очень мало. За добрую память!

Она выпила, поставив рюмку на столик. И не подумав о том, чтобы чем-то закусить. А в глазах её я увидел злые бессильные слёзы. И капельку надежды. Которую смог разглядеть исключительно чудом. Очередным за сегодня.

После того, как Миха Петля позвонил тогда и сказал хрипло: "Всё, Танюх. Спокойно он спит теперь. Выдыхай и ты", она вышла на улицу. Не взяв телефона. Не взяв паспорта и денег, и даже одевшись-то, кажется, чисто автоматически. Они тогда жили на Заволжском. Вернее, уже не они.

— Я прошла по "Мусоргского", мимо своей школы, мимо садика. И как-то так поняла вдруг, что обратно ничего не вернуть. Ни садик, ни школу, ни... его... Прошла сквер, набережную. И вышла на мост...

Вот теперь мне стало больно. Будто я весь целиком стал той шишкой, что налилась на голове. Будто этот дом ударил меня не в темя, а везде, всего, целиком.

— Я через перила перелезла уже. И тут смотрю — котище чёрный, здоровый. Об ноги трётся, да сильно так, что аж спиной к парапету прижимает. А потом гляжу — пенсионерка какая-то через перила лезет к нам, только юбка трещит на ней. Я ору: "Не подходите! Не трогайте меня!". А она в ответ: "Да на кой ты мне сдалась, дурища? У меня кот пропал! Коша! Коша!".

Сгусток мрака, как в том самом кино про неприкаянные души, взлетел с пола ей на колени, устроившись поудобнее, как на мне, когда я осел на оградку прабабкиной могилы. И заурчал точно так же.

— А он из-под ног моих ей как заревёт: "Мама!". И я забыла, что топиться пришла, — усмехнулась она невесело, сквозь слёзы. А я только кивнул. Потому что, когда этот кот в последний раз при мне звал маму, я и сам забыл всё на свете.

— Там народу набежало, машины останавливались, гвалт какой-то стоял. Потому мент прибежал и тоже давай визжать чего-то. Баба Дуня что-то показала ему молча — и он пропал. И люди, и машины с моста, как не было никого. Темень, я, она и Коша. Чуть не до рассвета просидели там, на воду глядя, кота гладя. А под утро сюда она меня привезла. С тех пор я тут и живу.

— Всё так, — раздался низкий голос справа, от которого я подскочил, а Таня даже не моргнула. — Только я думала ещё лет пять после, что "подвели" мне тогда Танюху. Потом только поняла, что не так это. Что Время само умеет так играть, как никаким аналитикам никогда не придумать и не спланировать.

И то, что Время было названо уважительно, почтительно, с большой буквы, я почувствовал.

— А ты тогда ловко всё обстряпал, внучок. Наши и то, кроме догадок, ничего выдернуть не смогли, — хмыкнула бабка, потянувшись к графину. — Пятеро же их было? Заказчик, посредник и три стрелкА?

Я сидел с лицом... точнее, без лица. В той самой маске Михи Петли, что так долго мне его заменяла. По которой, как Кирюха говорил, можно было считать только белый шум и помехи в эфире.

— Ладно, проехали. Ты, я гляжу, отудобел маленько? В обморок брякаться чуть что не собираешься? — ехидно уточнила товарищ Круглова.

Прислушавшись к ощущениям внутри, я только плечами пожал неопределённо. Дескать, да пёс его знает? Вроде как нормально сидим, но вы как чего ляпнете, товарищ бабуля-генерал-лейтенант, так хоть стой, хоть падай. Не готов гарантировать, что не брякнусь.

— Ну да. Тань, отвар-то третий готов ли? — баба Дуня кивнула согласно, будто давая понять, что сюрпризов можно было ожидать на каждом шагу, в том числе и от неё самой. — Давай тогда мы ещё разок погреемся, а потом поддашь. Веники где?

— Там, баб Дунь, возле каменки в лоханке стоят, — отозвалась Таня. А я подумал, что нам всем — ей, мне и бабуле — могло быть сколько угодно лет, и за стенами могло быть какое угодно время. Вернее, Время. И всё вокруг, и слова, что звучали здесь, в предбаннике, точно так же произносились и триста, и пятьсот лет назад.

Когда зашли в третий раз, товарищ судмедэксперт сказала тоном, сомнения исключающим:

— Лезь, внучок, наверх. Сейчас тебя баушка веничком-то отходит!

Я оглянулся на неё и Таньку. Не то, чтобы смущённо... но да, смущённо, потому как привычки заголяться на людях, тем более при дамах, не имел сроду.

— СкидавАй простыню да лезь давай, зыркать он будет ещё! Мне, может, лет и много, но не настолько, чтоб из ума-то выжить. И невинность твоя глубоко условная мне ни к чему, Мишаня. Танька тоже в своём уме пока, так что не дрейфь, лезь, говорю! — скомандовала старуха так, что сомневаться стало не только стыдно, но и опасно. И я полез, расстелив на верхнем полкЕ белое полотно. Кстати, льняное, кажется. Папа бы точнее определил, конечно.

— Ого. Я смотрю, были все шансы нам не увидеться с тобой, Миша? — а теперь голос бабули звучал напряжённо. Вот поэтому я и не любил ходить в баню с родителями. Потому что в больницах меня чаще всего навещала Света, а они и знать не знали, где пропадал неделями и месяцами Мишутка. И откуда на нём столько швов, разных.

— Не мы такие, жизнь такая, — пробубнил я из-под потолка расхожую фразу. Какой с некоторых пор так полюбили оправдывать свои поступки многие сограждане.

— Жизнь, Миша, никакая. От того, кто живёт, всё зависит. Сами люди решают, куда петля выведет, — проговорила она. Кажется, с грустью.

А потом мне стало не до оценки тонов и эмоциональных окрасок. Потому что две эти ведьмы принялись меня натуральным образом убивать.

Сперва я пробовал было сосредоточиться на чём-то, кроме звонких хлопкОв по Михе Петле. Пытался распознать, что ж за отвар там такой был, что за веники? Но шансов почти не было. Мои познания в ботанике ограничивались общим курсом природоведения и рассказами мамы с папой. Здесь же явно было что-то из высшей школы фольклорных персонажей или Тимирязевской академии. Воздух в парной стал горячим, как расплавленный металл. И дышать им сделалось совершенно невозможно. Когда звуки ударов, кажется, слились уже в один непрерывный гул, я почувствовал, как меня тянут вниз. И даже не сполз, а как-то стёк на пол, чудом удержавшись от того, чтобы не рухнуть на карачки. Ощутил, как обернула бёдра горячая ткань простыни. Как на затылок легла чья-то узкая ладонь, спасая то ли притолоку, то ли дурную угорелую голову. И в себя пришёл, пусть и не полностью, только снаружи.

— На-ка, пей! — всунула мне в руки бабуля крынку. Настоящую глиняную крынку, какие я видел, кажется, только в ресторанах с традиционной русской кухней. Которую, кстати, очень любил и ценил.

Напиток опознать тоже не удалось. Там совершенно точно была мята и чёрная смородина. И, кажется, розмарин. На этом мои познания кулинарного ботаника-алхимика дали сбой. Зато сердце наконец-то унялось после банной экзекуции, забившись размеренно и как-то наполненно, если есть такое определение. Казалось, каждый удар отправлял по жилам всю кровь сразу. Это было необычно, но очень приятно, будто мне стало снова лет двадцать-двадцать пять, и сил внутри было столько, что хоть пахать выходи, без коня, самостоятельно. Эта неожиданная ассоциация удивила.

— Отдышался? Пошли по новой, Миша. Ещё пару раз — и шабаш. Раз уж довелось заново родиться, то изволь соответствовать, — скомандовала товарищ прабабка, поднимаясь. Как-то легко и даже грациозно, вообще не выглядя на сто с хвостиком.

Таня провела по красному лбу запястьем, убирая выбившуюся прядь за ухо. Таким привычным и простым движением. Света точно так же делала после бани.

Как я выжил — не знаю. Ни единой мысли в голове не было ни тогда, ни после. Случайно не сгоревшие в адском жару или горниле обрывки памяти говорили, что поддавали ещё вторым и первым отварами. А веники, кажется, были из арматуры и колючей проволоки. И после финального избиения я выполз из бани редким чудом, окончательно обезножев, опираясь на двух женщин. Каждая из которых была мёртвой никак не меньше пары десятков лет. Но я был живым, совершенно точно. И очень рассчитывал, что эта роскошь продлится ещё хоть сколько-нибудь времени. Не должны же они, в конце концов, и впрямь сожрать меня, мытого и чистого, розового, как младенец? Или должны?