Шторм в чашке чая

Утро в доме Красны начиналось с запаха корицы и теплого молока. Еще до рассвета она замешивала тесто для круассанов с яблоками — любимого лакомства Милалëка.

— Возьми шарф, — протянула она ему у порога, держа вязаный синий шарф, в котором он когда-то копался в саду, смеясь. Теперь же Милалëк, пятнадцатилетний и угловатый, будто собранный из острых углов, отшатнулся:

— Это для малышей! — бросил он, хлопая дверью. Шарф упал в лужу, и Красна, вытирая ладони о фартук, подумала, что у сыночка это временный период.

Вечером она вышила на его рубашке звезды — те самые, что показывала ему в детстве в атласе и которые он искал в ночном небе. «Может, вспомнит», — шептала она. Но Милалëк, увидев узор, сморщился:

— Ты испортила ее! — швырнул рубашку в угол, где уже пылились сломанные игрушки и непрочитанные книжки о путешествиях.

Той ночью Красна не спала. Через тонкую стену слышала, как он стучит кулаком в подушку, бормоча что-то о несвободе и недовольстве матерью. Она сварила ромашковый чай — от бессонницы, как учила бабушка, — но донести до его комнаты не решилась.

На рассвете Милалëк, крадучись, взял со стола ещё теплый тыквенный пирог. Не сказал «спасибо», слопал с удовольствием кусок и сказал:

— Он мерзкий! Ненавижу тыкву, - он вытер руки о брюки, стукнул кулаком по столу и выкрикнул: – ты совсем не стараешься быть хорошей матерью!

Красна лишь грустно улыбнулась наблюдая за тем, как убегает её Милалëк. Возможно ему и не хватало хорошего ремня, но у Красны рука не поднималась на сынишку. Лишь надеялась, что когда нибудь он заметит её старания. Поймёт, как она любит его.

Но...