Штрафбат «Свинцовое небо»

Стук колес «столыпина» отдавался в костях Воронина неровным, рваным ритмом, будто поезд сам боялся того места, куда его гнали. В вагоне было тесно и душно. Воздух, пропитанный запахом дешевой махорки «гвоздик», немытых тел и застарелого страха, казался густым, как деготь.

Алексей сидел в углу нижней полки, прижавшись затылком к холодной обшивке. Его шинель, лишенная погон и петлиц, все еще сохраняла форму, к которой он привык за годы войны, но теперь она казалась чужой, словно саван. Напротив него, в тусклом свете единственной лампочки, защищенной стальной решеткой, Сиплый тасовал колоду засаленных карт. Его пальцы, привыкшие к чужим карманам, двигались с пугающей грацией.

— Слышь, командир, — Сиплый не поднимал глаз, но Воронин чувствовал на себе его липкий взгляд. — Говорят, за той колючкой, куда нас прут, птицы на лету каменеют. Брешут или как?

Воронин не ответил. Он смотрел в узкую щель заколоченного окна. Там, за черными силуэтами полесских сосен, небо на горизонте внезапно дрогнуло и окрасилось в мертвенно-бледный, фосфоресцирующий цвет, который не имел ничего общего с закатом. Это было дыхание Зоны — Разлома, который уже начал переваривать это время и эту страну.

В углу, обхватив руками тощие колени, зашевелился Профессор. Его очки, треснувшие и замотанные синей изолентой, блеснули в полумраке.

— Птицы — это чепуха, — прошептал он, и голос его сорвался. — Там нарушена метрика пространства, голубчик. Там мы все — просто статистическая погрешность в уравнении Бога.

Воронин закрыл глаза. Вспышка на горизонте отозвалась внутри тупой, фантомной болью в левом плече — там, где под шинелью прятался шрам от немецкой пули. В сорок пятом он думал, что видел конец света. Огненный шквал под Зееловскими высотами, когда небо превратилось в кипящую медь, казался пределом человеческого ужаса. Но там была логика. Смерть была понятной: свинец, сталь, порох.

Здесь же, в тишине полесских болот, логика кончалась.

В вагон он попал буднично, без пафоса. После войны майор разведки Воронин не вписался в мирную жизнь «с застегнутыми на все пуговицы» душами. В пятьдесят втором он не выполнил приказ — отказался гнать своих истощенных подчиненных на разминирование склада в условиях, которые гарантировали смерть. «Саботаж в особо крупных». Один росчерк пера в кабинете с синими шторами, и орден Красного Знамени отправился в сейф следователя, а сам Воронин — в этот вагон.

Он чувствовал, что Зона — это его персональное наказание. Не за тот саботаж, а за то, что выжил там, где легла вся его рота.

— Она не в уравнении, Профессор, — вдруг раздался густой, низкий голос из самого темного угла вагона.

Отец Михаил, сидевший до этого неподвижно, как изваяние, поднял голову. Седая борода его была спутана, но глаза, глубоко запавшие, горели ясным, почти пугающим спокойствием.

— Она — в молчании, — старик перекрестил сухими пальцами пространство перед собой. — Вы, ученые люди, всё пытаетесь аршином мерить то, что мерится покаянием. Это не разлом в земле, дети мои. Это Господь занавеску приоткрыл, чтобы мы увидели, какую пустоту в душах вырастили. Атом ваш — лишь спичка, которой вы в эту пустоту посветили.

Сиплый сплюнул на грязный пол, но карты припрятал в рукав. Величие старика, даже в зэковском тряпье, действовало на уголовника безотчетно.

— Ты, папаша, про пустоту конвою рассказывай, — огрызнулся Сиплый, но в голосе не было привычной наглости. — Там, говорят, золото из земли само лезет. Черное, тяжелое. Ежели его донести до Периметра — никакой МГБ не страшен.

В этот момент состав резко, со скрежетом железа о железо, начал замедляться. Снаружи раздались короткие, лающие команды и захлебывающийся лай овчарок. Поезд встал.

Тяжелый засов вагона отошел с визгом, от которого у Воронина заныли зубы. Дверь откатилась, впустив внутрь поток воздуха — сухого, обжигающе холодного и пахнущего так, будто в соседней комнате жгли старую кинопленку и мокрую шерсть.

— Выходи! По одному! Руки за голову! — Лающие команды тонули в гуле прожекторов, которые били с вышек, разрезая густую полесскую тьму.

Когда Воронин спрыгнул на разбитый бетон платформы, он на мгновение ослеп. Но когда зрение вернулось, он невольно отшатнулся. Оцепление состояло не из обычных солдат. Вдоль перрона, застыв через каждые пять метров, стояли существа, в которых трудно было узнать людей.

Это были ликвидаторы спецкорпуса. Облаченные в тяжелые комбинезоны из толстой прорезиненной ткани серого цвета, они казались раздутыми, бесформенными. На груди у каждого висел свинцовый нагрудник, притянутый грубыми ремнями, а лица скрывались за масками противогазов с огромными, похожими на глаза насекомых, стеклами и длинными гофрированными шлангами, уходящими в заплечные баллоны. В свете дуговых ламп их фигуры отбрасывали длинные, ломаные тени.

— Гляди, командир... — выдохнул за спиной Сиплый, и в его голосе впервые за все время прорезался настоящий, животный страх. — Это ж водолазы. Мы чего, под воду пойдем?

— Хуже, — подал голос Профессор, щурясь от света. — Они защищаются от альфа-излучения и аэрозолей. Если им нужны такие доспехи, то наши шинели для этой местности — всё равно что бумажные салфетки.

Один из ликвидаторов шевельнулся. Движение было скованным, механическим. Он поднял тяжелый прибор с раструбом — ранний прототип детектора — и направил его на выходящих заключенных. Прибор издал сухой, трескучий звук, похожий на очередь из пулемета.

— Чисто! — глухо, через фильтр противогаза, крикнул ликвидатор.

К группе подошел офицер МГБ. Он был без защитного костюма, лишь в длинном кожаном плаще, но на его лице была надета марлевая повязка, пропитанная каким-то бурым составом. Он держал в руках планшет из светлой кожи.

— Спецконтингент «группа 40-Б», — не оборачиваясь, произнес он. Голос звучал гнусаво и безразлично. — Вы находитесь на территории объекта «Зеро». С этой минуты ваша прошлая жизнь, ваши имена и ваши сроки аннулированы. Вы — расходный материал государственной важности.

Он поднял глаза на Воронина.

— Вы здесь, потому что Родина решила дать вам шанс сдохнуть с пользой. Смотрите туда.

Офицер указал рукой в сторону горизонта. Там, за рядами колючей проволоки и бетонных дотов, в небо уходил колоссальный столб мерцающего марева. Он не стоял на месте, а медленно вращался, закручивая облака в гигантскую воронку. Внутри этого столба время от времени вспыхивали зеленые молнии, беззвучно разрывая пространство.

— Там — Котлован, — сказал офицер. — И завтра вы отправитесь в его глотку.

Офицер замолчал, ожидая привычного ропота или молитвенного шепота, но со стороны старика не донеслось ни звука. Отец Михаил стоял, не прикрывая глаз от слепящего света прожекторов. Его взгляд был устремлен вглубь Зоны, туда, где мерцало марево Котлована.

Он не крестился. Его руки, висевшие вдоль туловища, лишь слегка сжались в кулаки. На его лице не было страха — только страшное, неподвижное узнавание. Когда Воронин скосил на него взгляд, он увидел, как губы старика побелели.

— Ты чего, папаша? — шепнул Сиплый, ища хоть какой-то поддержки. — Молился бы, что ли...

Старик медленно покачал головой.

— Поздно, — выдохнул он так тихо, что услышал только Воронин. — Молятся, когда зовут Бога. А здесь Его нет. Мы не в преддверии ада, дети мои. Мы вошли в Его чертоги, и Он принял форму камня и света. Я видел это в своих видениях, но не думал, что у зла будет такой... индустриальный привкус.

Это молчание старика подействовало на группу тяжелее, чем любые крики. Если человек веры замолчал, значит, надежда здесь не предусмотрена уставом.