Штурм Кронштадта

Яростно стрекотал вражеский пулемет, в ожидании красноармейцы лежали животом на холодном снегу.

— Черти, не пускают!

— Раздавим, раздавим, никуда не денутся!

Перекликались коммунисты, заглушая тем холодящий их тела перемерзший лёд.

Взрыв, сигнал.

Первым поднялся комиссар, что, как он сам утверждает: коммунист с самого семнадцатого года. Зазывая всех рукой с маузером, громко крикнул:

— Живее!

Волна пошла в атаку, выставляя штыки вперед против врага и поднимая красные знамена. Один пулемет замолк: прорвались. В победном возбуждении комиссар приказал в сторону:

— Тяни песню!

Гулко запели четыре ближайших к нему:

Но от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней!

С правого фланга неумелый выстрел от вросших в лёд судов, что пришелся совсем недалеко от комиссара, он заметил его краем своего правого глаза.

Острая боль пронзила всё его тело, взрывной волной сбило с ног на спину.

— Ничего, ничего, ничего!

Лихорадочно шептал раненный.

— Вперед, ни шагу назад!

— Комиссар ранен!

— Ничего, ничего, живу, вперед! Догоню как встану!

Комиссар попытался встать сразу же, но острая молния пронзила внутренность и он не смог подняться, он попытался ещё раз и ещё, но не мог.

— Плохо дело, почему сейчас?!?

Штурм продолжался, комиссара обходили или перешагивали, одна цель — раненые потом. Вскоре массы ушли от него и он ловил всё удаляющиеся и затихающие выстрелы.

— Пробились! Пробились! Работайте братья! — выкрикивал в восторге комиссар.

Но слова его потерялись в округе. Выстрелы всё отдалялись — должно быть скоро падёт Кронштадт. Комиссар тяжко досадовал:

— Ну почему сейчас! Последний удар контры, у самого сердца революции, у тебя, мой величавый, красный советский Петроград! Почему же не раньше, ни на Урале, ни на Украине и не в осином гнезде, Донской области — но смерть решила отнять у меня победу здесь, чтобы я не увидел рабоче-крестьянский триумф, подло! Мелкобуржуазно!

Он уже расслабился и опустил голову на холодный снег.

— А ведь какой путь, сколько всего я пережил и так … не увижу победы?

Самое начало марта, на юге, должно быть, цветение, возрождение природы, весна ведь наступает, а Страна Советов вновь одерживает победу и ликует, какая же досада в это самое время лежать раненным белой пулей и ожидать санитаров.

…

В марте же восемнадцатого года, первый год рождения Страны Советов, молодая республика переполошилась — восстал чехословацкий корпус и начал уничтожать власть советов на всей территории Транссибирской магистрали, немцы на западе перешли в активное наступление, а на юге, на Дону шли бои, кольцо стягивалось над страной и объявлен призыв в Рабоче-крестьянскую красную армию на защиту молодого Отечества.

Уходил и наш герой, но в тот момент простым солдатом, в зеленом солдатском одеянии, нахлобученной богатыркой с красной звездой на лбу. Провожала его молодая возлюбленная, ещё бы чуть-чуть и жена, провожала со слезами и досадой, останавливала как могла:

— Ну на что тебе сдалась революция! Обо мне подумай, на кого меня оставил? Как жить мне без тебя-то, захвораешь, загибнешь, неужели не найдет красная армия штыков?

Он же глядел на неё с простодушной улыбкой — как же можно не понимать, мы защищаем наше будущее, власть советов, что дала нам мир и вольный труд, как можно отсиживаться?

И неумело начинал утешать:

— Ну, ну, милая, не плачь, вернусь ведь я, здоровый как бык — ничего ведь мне нипочём, зато вернусь — какая жисть да какая воля начнётся! Какая благость настанет, погляжу я с тобой на хлебные советские нивы! Не плачь милая … вот слышишь …

По улице маршировала колонна под звук трубы и хором распевала:

Ты родимая, ты дождись меня и я приду!

Я приду и тебе обойму,

Если я не погибну в бою!

В тот тяжелый час за рабочий класс за всю страну!

Он в последний раз обнял её, прижал к своему горячему сердцу.

— Что же заставляет его кровь так закипать? — думала она. Тот уже успел вырвался из её объятий и присоединиться к поющей массе. Девушка, закрыв лицо руками, безутешно зарыдала, но что утешит её «если милый таким уродился!».

…

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

С этой песней он с товарищами воевал в Поволжье, отражая натиск белой армии Каппеля и чехов.

— Против этих паразитов, душителей свобод!

Так говорил он и загорался факелом, так, что не чувствовал ни боли от поражений и смертей лучших сынов России, ни усталости от круглосуточной обороны. Он даже не заметил как его свалил тиф или же лагерная лихорадка. Отлежавшись через долгое время, он решил прямо с постели, узнав изменения на фронте: «лично задушу Колчака!». Но советское руководство определило его на Дон и планам не суждено было сбыться:

— Но пускай! Не важно где, силы мои везде приложатся!

На Дону он пересел в кавалерийское седло и начал рубить сплеча врагов советской власти. Тогда закралась в его сердце ненависть к казакам, ко всем врагам советской власти, они, казалось, не способны её принять, сопротивляются каждым куренем, каждым человеком, и он вдохновенно занимался воплощением приказа Ленина о «беспощадном подавлении» вёшенского восстания. Он, приходя в село, принимался за организацию трибунала, где карались все враги, были они действительно таковыми или же нет. Тогда то и поднялся до комиссара, получив за всё боевое время отрубленное ухо и шрам на щеке.

Потом первая конная армия товарища Буденого двинулась на польский фронт, попутно расправившись с шайками Махно. Комиссар был и там, рассеяв своим огнем черные их флаги, после чего ушел Махно в Румынию. Конечно он был на передовой, на главных фронтах, рубил и польских панов и атаманов, прогулявшись по Польше, он в очередной раз заболел и был отозван, после выздоровления вновь послан на подавление разгоревшегося, как он был убежден "мелкобуржуазного" крестьянского недовольства.

…

Вот Кронштадт, куда были призваны многие коммунисты, сам Ленин обозначил важность операции и комиссар так же энергично откликнулся.

Но вот он лежит раненый на льду, за чертой города, сколько лежит? Час? Два?

Тут невдалеке от него проходит некий боец в длинной шинели и с опущенной винтовкой, комиссар окликнул его:

— Здоров товарищ!

— Здор-оо-в — вяло ответил товарищ.

— Как там, контру задавили?

— А — махнул тот рукой — кто их знает!

— Как, товарищ, ты не знаешь? Почему же назад идёшь?

— Да вот так, не знаю! Пошел бы сам посмотрел! Не поймешь ныне этих коммунистов! А что назад иду — так воля вольная зовёт.

— Ну как же, я ранен, товарищ, сил нет идти, победила ли революция, скажи?

— А, во как … — проявил интерес товарищ — може и хорошо что ранен, не увидишь что там учинили!

— Что же, что же, товарищ, не томи!

Товарищ же, которого звали Иваном Михалычем, присел рядом и на выдохе заговорил.

— Не поймешь не разберешь, товарищ, думаю, не обманули ли нас где-нибудь, направили не туда или не правильно … на Кронштадт, офицеры дескать восстали, пришли — там матросы под красными флагами и кричат «Не стреляйте, товарищи, мы тож за Советскую власть!» — поди разбери что это …

— Как же это — озадачился комиссар и поднялся на локти — не может быть, врёшь ты! Пойдут ли революционные матросы против советов?

— Не знаю, товарищ, не пойдут! Тут другое … когда зашли в город — повсюду красные флаги, лозунги, имя Ленина, призывы за власть советов, а по ним мы стреляем … Передышка как-то была, смена, уходил по улицам и нашел под ногами листок, думаю: на цигарку скручу. Взял, а там «Коммунистическая партия больше не может представлять волю трудящихся …» и ещё всякое, я хотел показать товарищам, но комиссар наш отобрал и отчитал, расстрелом даже грозился, чушь какая-то! А по рабочим, по матросам стреляем … не могу так, не уж то партия против рабочих пошла?

— Быть не может … ложь и провокация, ты сам кто? Дезертир, уклонист!? Отвечай!

— Что ты, товарищ, коммунист я!

— Именем революции, поклянись что не врешь!

— Именем рабоче-крестьянской революции, товарища Ленина, красной армии и всех завоеваний советской власти правда чистая, по матросам стреляем, советы разгоняем, как это! Как хотите не могу, отказываюсь верить! Отказываюсь исполнять …

— Но как так … партия ведь, единый курс, партия не может ошибаться!

— Ошибка ли! Мы за советы воевали, надрывались, генералов прогнали, ан теперь у нас военспецы, советы сделали так нет, единоначалие в армии, землю крестьянам, а продотрядники по деревням грабить. Использовали нас, товарищ, мы искалечились, а партийцы жируют, и вот советы сами захотели коммунизм, новую жизнь, а их давят, своевольные видимо стали, что ж за Николаево царство у нас получается?

Комиссар задумался: «а всё же, использовали? Кинули в бой, в авангард мы пошли, а они оступились, попортились, плохи стали, а мы их покрываем …, но нет! Я коммунист, во мне сердце горит, я всех исправлю, увидят меня партийцы — устыдятся! Используют, пусть! Я достойный исполнитель! Ведь на востоке, юге и западе бил гниль, беспощадно бил и никогда революционный чести не терял, всегда помогал рабочим, реквизированное буржуйское богатсво — крестьянам, на месте, а партия значит себе … я ведь им покажу как они ошибаются, коммунизм мы строим разве забыли об этом? Пока есть силёнки поборюсь! Всё партийное исполню как надо, нет — лучше, на всё сто, как Маркс хотел, сам Ленин мне руку пожмёт!»

— Слушай, товарищ — воодушевленно начал комиссар — как там политика идёт это не наше дело, партия разберётся, мы должны выполнять всё, что требует народ! Нашими руками будущее всего мира строится, неужели отступили мы от революции, неужели предали наши идеалы? Что же ты хочешь, товарищ?

— Чего я хочу? Что хочет каждый коммунист — счастья трудовому народу, благодати, вольного труда на земле, к жене в конце то концов! Какое благо и какая служба стрелять по рабочим, какая воля в продотрядах, какая польза от партии, что решает за нас? Я отказываюсь, товарищ, или дайте благо или отпустите по домам, другого я не желаю!

После Ваня Михалыч медленно поплелся дальше, не обращая более внимания на окрики комиссара:

— Стой, стой! Да как же ты … к земле, к жене, к собственности значит? Предатель, мелкобуржуазный!

Комиссар остался лежать один, наедине со своими мыслями и со своим прошлым и оно, подло, как сама контрреволюция, окружила его революционное сознание тёмными тучами. Сколько не пытался, он не мог встать, уже потерял надежду, фронт его революционной мысли откатился назад.

— Эххх, может и хорошо … я своё отвоевал и вот, белой пулей был ликвидирован как застоявшейся элемент, а здоровая, свежая масса по прежнему напирает на врага, без меня … оставили. Может и правильно, я засомневался в идеале и поэтому упал … и что же, не увидеть мне победу, зачем же тогда было всё это?

…

Когда разгоралась тамбовщина, он с кавалерийским полком был переброшен в центральную Россию. Крестьяне в одном селении разгромили советские органы и сошлись на сходку. Комиссар тем временем был на подступах к селению и сумел застать их, повстанцы, заметив авангард взяли эскадрон на прицел.

— Не стреляйте товарищи, — кричал им комиссар, размахивая красным знаменем на коротком шесте — мы советская власть!

— Брешешь, не советская вы власть, коммунисты вы! Коммунистов нам не нады!

Комиссар опешил, две стороны: крестьяне и коммунисты стояли друг против друга. Один из старых большевиков, городской партиец из его отряда, начал неприметно устанавливать пулемет на тачанку.

— Товарищи, не ошиблись ли вы, коммунисты и советская власть это одно, а не два разных!

— Брешет коммунист! Советская власть землю дай, а коммунист хлеб отбирай! Советская власть землю дала, а продотрядники-коммунисты явились и грабют, мужиков бьют, стреляют под судом. На кой чёрт коммуну нам устроили! Пошли к черту коммунисты!

— Не в хлебе дело! Хлеб для армии нужен, армия защищает советскую власть а значит и вас, или вы к помещикам хотите? Врангеля или Колчака ждёте? Не дождётесь! Рр-аа-зоружить! — выкрикнул последнее слово комиссар, после чего крестьяне дали залп из всех ружей.

Под комиссаром убило коня, а сам комиссар повалился на спину, конь от страха поднялся на дыбы перед смертью. Застрекотал подготовленный ранее пулемет, эскадрон налетел на повстанческую сходку, начав стрелять в упор и рубить по головам. Придавленный конем восторженно кричал:

— Не выжить контре!

…

Седовласый священник опустился на колени, делая поклон пред иконой, жена же его тревожно глядела в окно. За окном авангард нового мира — комиссар во главе с исполкомом местного совета, направившийся прямиком к их избене. Глухой настойчивый стук в дверь:

— Открывай, немедленно!

— Кто такие? — взвизгнула женщина, потянувшись в дверному крючку, но с силой дверь была выбита от себя и громыхнула о бревенчатые стены, женщина ахнула и попятилась к столу, на пороге стоял комиссар с маузером а за ним, перевязанные красным бантом матросы и сельчане.

— Коон-фисковать, арестовать предателей! — басил лидер, священник же продолжал молиться и класть поклоны, когда ворвались в его комнату:

— От он паразит! – воскликнул исступленный комиссар.

Молящего ухнули прикладом по голове, вскричала бедная его жена, ворвавшиеся забрали икону и лампаду, пламя в которой не погасло и после снятия.

Священника конвоировал сам комиссар, под руки старца грубо тащили по земле матросы.

На сходке, перед всем народом, громкий комиссарский голос вопрошал седого старца:

— Ты собака, с крестьян пожертвования собирал? Белую армию кормил значит, советскую власть повалить хотел, а она то тебя быстрей схватила, ну, что молчишь дед, отвечай где укрыл добро?!

— Не собирал я ничего, не того вы грабите, что же я без народа, без паствы? Надежды ему надо, а не белой армии!

После этих слов священник получил решительный удар под дых, у него сбило дыхание и он жалостливо упал на землю.

— Не финти, мудрый нашелся, знаем мы таких! — злобно оборвал комиссар, потом, он обернулся к народу — вы ли давали ему деньги, провизию, вы сами еле держитесь, а таким паразитам помогаете, кто он без вас? На что вы его кормили всё это время, вы свободны, никаких церковных поборов, революция ведь дала вам свободу!

Комиссар окинул взглядом собравшийся народ, они стояли с ничего не выражающими лицами, смотрели будто сквозь него, ему стало жутко: «а что если и белую армию они так же встречают, что же им тогда надо, что?! Бесчувственные, неразумные мещане!».

— Привести в исполнение! — коротко рявкнул комиссар и священника, совместно с предполагаемыми местными смутьянами выстроили в линию, приставили к ним шесть исполняющих, комиссар командовал:

— По контреволюции ... огонь!

Даже залп не поколебал равнодушие народа, ему будто всё было чуждо, и это раздражало комиссара, для них ли то благо, ради которого они пожертвовали своими товарищами, своими силами, своими судьбами?

Ближе к вечеру комиссар, прихватив лишний мешок реквизированного зерна отправился один на извозчике в дальнюю деревню. Вот он подходит к одинокому нужному ему дому. Плетень почти весь развалился и периодически растаскивался соседями на дрова, за избой бушевала зелень, раскинулось ветвистое дерево. Комиссар собирался было подойти, но увидел невдалеке от избы босую, с черными ногами и острыми, впалыми щеками девочку. Дочь хозяйки, что он искал.

— Эй, девочка — громко окликнул комиссар, — поди сюда!

Ребенок неохотно приплелся, пустыми голодными глазами взглянул снизу вверх.

— Где твоя матушка? — спросил комиссар, ласково коверкая свой зычный от постоянных боев голос.

— Матушки нет дома, сиротинка я.

— Ой, ой, плохо дело … — расстроился комиссар и слегка задумался — а хочешь пойди со мной, в город жить, не будешь тогда сиротой несчастной, отец у тебя будет, друзья, подруги, вся семья будет, пойдём?

И комиссар открыл свои могучие руки, но тут девочка словно тряпка колыхнулась в сторону и оказалась в объятиях тощей женщины. Это была её мать и он узнал её.

— Не трожь, проклятый! Всё забрали черти, ни шиша не отставили. Бери теперя шо хошь, дьявол, но детёнка то оставь!

— Тише гражданка, я не причиню вреда, тише! – и он, делая успокаивающие движения руками словно волшебник над котлом, достал из-за шинели буханку.

— Вот, возьмите, это завоевания советской власти! Тут ещё мешок, зерно – указал он на мешок, что положил рядом.

— Не нады нам! Эко бесовское искушение, иди прочь! Мужа, собаки, отняли, сиротой девку оставили, хлеб обобрали теперь предлагают. Нет, не нады нам ни советской власти ни коммуны, сгинь сатана!

— Не хотите!? Вы голодаете, возьмите, ради ребенка своего! А то, что обирают вас это временно, это для будущего, в коммунизме ведь не будет голода, все будут трудиться, будет хлеб, все будут одна семья, все будут счастливы! Отдайте мне ребенка, он ведь оголодал у вас, а я его вскормлю и выращу, для этой будущей семьи, для коммунистического общества! – с чувством говорил комиссар, неосознанно повышая голос.

— Нет, сатана, не отдам ребенка, ничего не дам, ничего от вас, дьяволов не надо!

— Мам, мам, я хочу есть, дядя даст нам хлеба, — тоскливо проговорила девочка.

— Говорю тебе, дурочка, плохой это дядя, коммунист он, хлеб тебе не даст! Комиссар он!

Тут комиссар налился гневом, хлеб выпал из его рук и вынул он маузер:

— Не хотите значит. Коммунизма, счастья не хотите! — он щелкнул затвором и начал грозно наступать на них, женщина вскричала, залилась слезами и укрыла собой ребенка.

— Не за вас бы я сражался, расстрелял бы! Мещане, о что вы! Временных трудностей потерпеть не можете, будущего счастья не хотите, только бы хлеба вам сиюминутного и того не берете, советскую власть боитесь, о невежды, о дубиноголовые! Кто ж сделал вас такими, кто забил и загнул вас так!? Неужели нет у меня советского народа, которому нужно будущее, идея, счастье, а не только лишь хлеба? О горе, горе, для кого я сражаюсь, для вас, которым ничего не надо!? О горе, какие вы мещане! — в процессе этого он активно жестикулировал, яростно грозился неизвестно кому, вскипал и успокаивался. В итоге же махнул рукой, развернулся и пошел прочь, не захватив с собой ни хлеба ни мешка с зерном, а женщина с ребёнком сразу же как тот скрылся из виду, перекрестившись, со страхом взяла мешок и хлеб.

Он же прошел пешком пару деревень и дабы унять досаду напевал себе под нос:

Вы жертвою пали в борьбе роковой

В любви беззаветной к народу

Вы отдали всё что могли за него …

Но всё же взял извозчика и уехал, полный разных дум.

Потом вызывали, спрашивали куда ездил, куда мешок зерна таскал? Отвечал на всё честно, допрашивали очень долго, но в итоге отпустили, партийный, идейный и классовый человек.

…

— А ведь действительно, использовали. На штыках своих мы создали государство и оно именем народа стреляет по народу, подавляет силу с помощью которой оно само вышло во власть. Может это мы сами так загнобили бедный русский народ, пообещали свободу, а за неё же угнетаем? А что же мы? Мы были на разных фронтах, в разных областях, в разных путях, и что же? Разочаровались, не хотим больше строить, партия значит сама построит, предали мы значит коммунизм, чтобы его построили другие вместо нас!? – размышлял раненый комиссар

— «Пусть партия решает, она всегда права!», но это был священный наш долг, а мы от него отвернулись, и, предавая самих себя, мы самообманулись что идея двигала нами, учёные … мы идеей идею предали, разумнились мы все, не всё ведь в жертву идет! Нет, труд для идеи! Мы должны строить коммунизм, мы, кто кроме нас? Идея воплощается людьми, а не управляет ими, и что же у нас за идея, беспрекословно верить партии? Верить словно Богу? Цель наша — строить, бороться за всеобщее благо, за коммунизм. А что же мы разбрелись?

— Я! Я соберу, пусть без партии, теперь без обмана, без нечестия, я! Своими руками, пока горит во мне сердце построю, начну строить и подтянутся!

Он снова попытался подняться – резкая боль в груди …

— Ну же …

Ему удалось поднять верхнюю часть тела, встал на локти, но под собственной тяжестью вновь рухнул в снег.

— Эххх, забыли ведь меня, кто ж ждет, кому нужен я если нет сил строить? — и он отвернул голову набок, задумавшись:

— Не уж то … она?

— Ну и дурочка она, так меня ценит, что я сейчас? Ошметок, ненужный элемент!

И он начал строить нелицеприятные себе картинки, как она будет вести себя, если он не вернётся. Как будет читать молитвы имперских времен у незажженой лампадки, экономя спички, горько будет лить слёзы и просить отвергнутого им Бога о сохранении и возвращении своего любимого.

— А ведь я боролся! Что же … устал? А она ведь тоже пролетариат — думал он, — такая же как и вся трудовая Россия, бедная, забитая, угнетенная, ей, ей нужно это благо, наш коммунизм, ей, как всему классу, всей России. И что же я отступаю! Умру значит и не исполню своё обещание!? Обещание если не коммунизма, то блага, и если не для всех, то хоть для нескольких несчастных семей, хоть для одной, самой забитой, угнетенной человеческой жизни! Нет, я встану, пусть меня и обманули, использовали, но я ещё жив, и ещё исполню, для неё, как ведь она без меня? Она ж в империю уйдёт, в старину, и погибнет революция в моей маленькой социальной ячейке! Не допущу!

— Приду и будут спички, нет, факел, целая бочка масла, чтобы зажечь лампадку и даже печушку, всё будет, главное дождись меня, будет благо!

— Но для кого это благо, для тех ли бесчувственных мещан? Пусть увидят мою смелость, мою решимость и мещанство выйдет из них как жалкий бесенок, я сам вытравлю это из них! Будет им благо … а не ограбят ли? Если снова будет война, что ежели правда грабят продотрядники и не будет масла, и не будет огня, как же будет трудиться крестьянство и снабжать авангард рабочего класса если не будет у него ничего, всё отберут?

И он всё глубже задумывался:

— Отбирают допустим, как поступит преданный революции крестьянин? Поднимет ли руки, нет! Я видел их лица, они также безучастно будут терпеть, и что же? О, эта кротость с которой крестьянин работает, зная, что его всё равно ограбят. Это попы его этому научили, чтобы терпеть всё, когда отбирают твоё добро?

— А когда он сопротивляется не хуже ли ему самому? Придёт красноармейский отряд из центра и покарает такое мелкобуржуазное неподчинение. За хлеб держатся, что такое хлеб? Для русского крестьянина это жизнь, она произрастает из земли, нужно только трудиться и смиренно ждать, и этот хлеб — жизнь, кормит тебя, твою семью, всю общину, для крестьянина это благо.

— Как бы его не грабили, его урожай всё равно взойдёт, ведь он трудится, порой не для себя, но чтобы прокормить семью, близких.

— Так же и я, я пошел в самое пламя, в революцию, чтобы трудиться, не для себя, а для всех! Отвергла ли меня революция? Может это партия только меня отвергла, а революция только впереди.

— Бои отгремели, а голод по прежнему царствует на бескрайних просторах страны, почему царя свергли, а счастья ещё нет, немедленно направить все силы на борьбу с голодом, ради народного счастья! — воспламенялся мыслью комиссар.

…

… но мы поднимем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело

Знамя великой борьбы всех народов …

Громко кряхтя комиссар поднимался, встал на локти, перевернулся на живот и тяжело-тяжело встал на колени.

— Пусть использовали, пусть, пусть даже выбросили, я ещё жив и могу работать, я проработаю, вспашу всю Сибирь, я ведь жив, не для партии может, но для них, моих, ближних, любимых, которые нужны мне и которым нужен я. Пока я нужен, я ещё поборюсь, и будет коммунизм, обязательно будет, мы дождемся и будем работать, не ради партии и её идеи, а работать, чтобы жить, жить для ближних!

Комиссар с трудом поднялся на дрожащие ноги и новая жизнь, ради которой он беззаветно сражался все эти четыре года, началась для него. Он больше не боец, но строитель и пока он стоит и жив, живет и то светлое будущее.

Возвращаясь с захваченного бастиона, красноармейцы удивлялись: в сторону большой земли медленно ковылял их комиссар Серафим Андреев, шел о так, будто бы поддерживался кем-то невидимым, некой бесплотной силой, что держала его над холодной землей, не давая упасть.

2025 год, 10 марта по май 11-го